Я вошёл в квартиру после падения девушки с высотки, но когда назвал её имя, хозяин впервые перестал улыбаться

В три часа ночи я увидел под окнами высотки девушку, которую кто-то пытался стереть из памяти вместе с её именем.

Она лежала в кустах сирени у самого фундамента. Тонкая белая сорочка была разорвана, босая ступня неестественно подвернулась, а в волосах застрял маленький осколок зелёного стекла. Я присел рядом, хотя криминалист уже предупредил меня не трогать тело.

— Григорий Сергеевич, падение с седьмого или восьмого этажа, — сказал Николай Плетнёв, направляя фонарь на землю. — Но посмотрите на руки.

На запястьях темнели следы пальцев. На плечах и рёбрах проступали старые синяки, некоторые уже пожелтели.

— Это не от падения, — произнёс я.

— Нет. Её били раньше. И не один раз.

Вокруг пахло горячим асфальтом, сиренью и дешёвым табаком. Дворник Илья Прокофьевич стоял у телефонной будки, сжимая в руке смятую папиросу. Он был бледен, но не отводил глаз от высотки.

— Я услышал глухой удар, — сказал он, когда я подошёл. — Потом что-то звякнуло. Будто стакан разбился. А через минуту увидел её.

— Вы видели, откуда она упала?

— Нет. Только окно. Седьмой этаж, крайнее справа. Там огонёк был.

Я поднял голову. В одном окне действительно тлела сигарета. Красная точка вспыхнула, исчезла и снова появилась, словно тот, кто стоял за стеклом, наблюдал за нами.

— Никому не звоните больше, — сказал я Плетнёву. — Окно запомнили?

— Запомнил.

К рассвету мы установили только одно: девушка была молодой, здоровой и совершенно без документов. Ни сумочки, ни серёжек, ни кольца. Даже пуговицы на сорочке были вырваны, будто кто-то торопливо обыскивал её перед тем, как вытолкнуть наружу.

Я всю дорогу до дома чувствовал в кармане осколок зелёного стекла. Плетнёв положил его в бумажный пакет, но я почему-то попросил оставить пакет у себя. Маленький, острый, холодный предмет не давал мне забыть её лицо.

В семь сорок я поднялся на седьмой этаж. Квартира номер сорок семь находилась в конце коридора. Дубовая дверь блестела, бронзовая ручка была отполирована до зеркального блеска.

Я позвонил.

Внутри что-то упало, разбилось, затем раздалась ругань.

Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой человек в мятой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы.

— Вы кто?

— Следователь Корсаков. Девушка ночью выпала из окна. Примерно с вашего этажа.

Его взгляд на мгновение метнулся к лестничной площадке, потом вернулся ко мне.

— У меня никого не было.

— Тогда вы не будете возражать против осмотра.

— А если буду?

Я показал удостоверение.

— В таком случае возражать будете уже в отделении.

Он отступил. В квартире пахло вермутом, горячим воском и дорогими сигаретами. На диване спали трое молодых мужчин, а на кухне стояли бокалы с отпечатками помады.

— Имя?

— Роман Львович Тархов.

— Вчера здесь была вечеринка?

— День рождения.

— Девушки были?

Тархов усмехнулся.

— Были. Но все ушли.

— Все?

— Почти.

Я положил на стол бумажный пакет с осколком зелёного стекла. Улыбка исчезла с его лица.

— А теперь, Роман Львович, назовите мне ту, которая не ушла…

ЧАСТЬ 2

— Её звали Лидия, — сказал Тархов после долгой паузы.

Он произнёс имя так небрежно, будто называл марку сигарет. Я заметил, как у него дрогнула рука возле хрустального графина.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Вы приглашаете в квартиру девушек, не зная их фамилий?

— Москва большая. Люди знакомятся.

За его спиной один из спавших мужчин зашевелился. Это был плотный блондин с рассечённой бровью. Он открыл глаза, увидел меня и тут же сел.

— Роман, кто этот человек?

— Следователь. Не вмешивайся, Дима.

— Какой ещё следователь?

— Хомяков, вы одеты? — спросил я.

Он промолчал. На белой манжете его рубашки я увидел тёмное пятно. Не чернила. Оно слишком густо блестело в утреннем свете.

— Откуда кровь? — спросил я.

— Порезался о бокал.

— Покажите руку.

— Я сказал, порезался.

Тархов резко шагнул между нами.

— Григорий Сергеевич, вы превращаете обычный праздник в спектакль. Позвоните кому следует, и вам объяснят, что это за квартира.

— Мне уже объяснили. Но пока закон один для всех.

— Вы правда так думаете?

Я не ответил. В прихожей на медной вешалке висели женские пальто. Одно было слишком маленьким, с оборванной пуговицей у воротника. На полу лежал красный шарф, и на его бахроме я заметил засохшую тёмную каплю.

В десять утра я приехал в отделение. Лидию опознали через несколько часов. Ею оказалась двадцатилетняя Лидия Мельникова, студентка медицинского училища из Калуги. Она приехала в Москву на собеседование, остановилась у дальней родственницы и вечером сказала, что встретила знакомую, которая пригласила её на праздник.

Родственница плакала, прижимая к груди её фотографию.

— Она боялась богатых людей, — прошептала женщина. — Говорила, что они смотрят на простых так, будто мы мебель.

Я вышел в коридор и увидел у окна судью Елену Андреевну Соколову. Она была невысокой, в тёмном костюме, с тонкой папкой под мышкой. Её назначили вести дело. В городе о ней говорили: если виновен, фамилия не спасёт.

— Вы знали Лидию? — спросила она.

— Нет. Но я должен узнать, кто был последним рядом с ней.

— Тогда не позволяйте им превратить её смерть в несчастный случай.

В тот же вечер на мой домашний телефон позвонили. Мужской голос говорил тихо, почти ласково.

— Вы хороший следователь, Корсаков. Поэтому советую остановиться.

— С кем я разговариваю?

— С человеком, который может испортить вам жизнь одной подписью.

— А я могу испортить вашу решёткой.

На другом конце рассмеялись.

— Вы ещё не поняли, кто стоит за Тарховым.

Связь оборвалась.

Через час в отделение пришла мать Романа Тархова. На ней было светлое пальто, хотя на улице стояла жара. Она положила перед начальником папку и заявила, что её сын провёл ночь дома, один.

— Это неправда, — сказал я.

— Осторожнее, товарищ Корсаков, — ответила она. — Вы разговариваете с начальником отдела Моссовета.

— А я разговариваю с матерью подозреваемого в убийстве.

Елена Андреевна медленно подняла глаза от бумаг.

— Завтра будет первый допрос, — сказала она. — И принесите всё, что нашли в квартире.

Я поставил на стол пакет с осколком зелёного стекла, фотографию шарфа и список гостей.

Внизу списка напротив имени Лидии стояла чужая запись: «Не первая».

В ту же минуту в кабинет вошёл Плетнёв и молча протянул мне плёнку с проявленными фотографиями. На первом снимке была Лидия. На втором — другая девушка, снятая в той же квартире месяц назад. А на третьем в зеркале отражался человек, которого мы не видели ни на одном допросе…

ЧАСТЬ 3

На фотографии в зеркале стоял мужчина в форменной фуражке, но лица его почти не было видно. Он находился за дверью, ведущей в маленькую комнату рядом с гостиной. На лацкане блестел металлический знак прокуратуры.

— Кто это? — спросила Елена Андреевна.

— Пока не знаю, — ответил я. — Но плёнку проявляли дважды. Подделать её невозможно.

Плетнёв положил на стол ещё один снимок. На нём была та же комната, только дверь открыта. У стены стоял шкаф с зеркальной вставкой. На полу виднелась маленькая лужа, а возле неё — зелёный стакан с отколотым краем.

Елена Андреевна поднялась.

— Немедленно возвращаемся в квартиру.

Мы приехали вечером. Тархов встретил нас уже не в мятой рубашке, а в строгом костюме. Рядом стоял адвокат его отца — высокий седой мужчина с кожаным портфелем.

— Осмотр закончен, — сказал адвокат. — У вас нет оснований снова входить.

— Есть, — ответила судья. — И сейчас вы отойдёте от двери.

— Елена Андреевна, вы рискуете карьерой.

— Я ею не торгую.

Тархов побледнел.

Мы прошли в маленькую комнату. За шкафом обнаружилась узкая дверь, заклеенная обоями. Плетнёв поддел край ножом, и за панелью нашёлся тайник. Там лежали фотографии, записная книжка и катушка с магнитной лентой.

На первой странице книжки были даты. Напротив каждой — женское имя и короткая отметка: «пригласить», «сломалась», «молчит», «помнит».

— Господи, — прошептал Плетнёв.

Тархов рванулся к книжке, но я схватил его за плечо.

— Не трогать.

— Вы не понимаете, что делаете! — закричал он. — Это просто игра, глупая игра!

Елена Андреевна повернулась к нему.

— Девушки были игрой?

Он замолчал.

В отделении, поздно ночью, мы прослушали ленту. Сначала звучала музыка, звон бокалов, женский смех. Потом голос Тархова:

— Пусть поплачет. Утром всё забудет.

Другой голос спросил:

— А если не забудет?

— Отец всё исправит. Как всегда.

Следом раздался крик Лидии. Она просила открыть дверь. Потом удар, грохот стекла и голос человека в форменной одежде:

— Тише. Внизу никто не услышит.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Это не всё, — сказала Елена Андреевна.

Плетнёв поставил иглу на последний участок ленты. Там звучал голос самого Романа.

— Виновата будет та, что первая заговорит. Мы скажем, что она напилась и сама прыгнула.

Тишина после записи была страшнее крика.

— Роман, — тихо произнесла судья, — вы признаёте, что это ваш голос?

Он смотрел на магнитофон, будто впервые услышал себя со стороны.

— Нет.

— Запись подтверждена экспертизой.

— Меня заставили!

— Кто?

Он поднял глаза на адвоката, потом на фотографию мужчины в фуражке. Его лицо стало серым.

— Я ничего не скажу.

В этот момент зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Корсаков слушает.

— Вы нашли плёнку? — спросил незнакомый голос.

— Да.

— Тогда слушайте внимательно. Через час из города уедет единственная девушка, которая может подтвердить всё живьём. Если вы не успеете, дело закончится вместе с ней…