ЧАСТЬ 4 — Я пришла на семейный приём в платье из формы отца, и когда мачеха увидела награды на груди, её лицо побледнело

ЧАСТЬ 4

…Виктор Андреевич прочитал сообщение дважды, будто надеялся, что буквы изменятся.

— Участок продан не сегодня, — сказал он. — Перевод зарегистрирован вчера вечером.

У меня похолодели пальцы.

— Кому?

Он показал экран.

В графе покупателя стояло имя: «Дмитрий Карпов».

Камилла резко выпрямилась. В её взгляде мелькнуло облегчение, слишком быстрое, чтобы его можно было не заметить.

— Это законная сделка, — сказала она. — Я временно управляла имуществом и имела право распоряжаться землёй.

— Вы только что утверждали, что документ не существует, — напомнил Виктор Андреевич.

— Я была в панике.

— А теперь вы спокойны?

Она не ответила.

Телефон у неё в руке снова завибрировал. Камилла посмотрела на экран, и облегчение исчезло.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего.

— Тогда почему вы так побледнели?

Она сжала телефон, но сообщение уже увидел нотариус. Он попросил показать его. Камилла отступила.

— Я не обязана отдавать вам свой телефон.

— Не обязаны, — сказал Виктор Андреевич. — Но тогда покупатели вправе решить, что их втянули в обман.

Мужчина в коричневом костюме поднялся.

— Госпожа Камилла, кто такой Дмитрий Карпов?

— Деловой партнёр.

— Ваш брат? — спросила я.

Елена Соколова тихо произнесла:

— Не брат. Это человек, которому Камилла должна деньги.

Я повернулась к ней.

— Откуда вы знаете?

— Я видела его у вашего отца за неделю до смерти. Они с Камиллой спорили в кабинете. Он требовал вернуть долг и говорил, что заберёт землю, если она не заплатит.

Камилла закрыла глаза.

— Ты ничего не понимаешь, Елена.

— Понимаю. Поэтому и сохранила копию расписки.

Она достала из папки ещё один лист. На нём стояли две подписи: Камиллы и Дмитрия Карпова. Ниже было написано, что земля передаётся в счёт личного долга, а не продаётся за рыночную стоимость.

Покупатель в коричневом костюме вырвал лист из рук Елены и пробежал глазами.

— Она заложила участок за сумму в шесть раз меньше его стоимости?

— Я собиралась вернуть долг, — сказала Камилла.

— Вы собирались продать нам землю, которая уже обещана другому человеку, — ответил он. — И скрыли это.

Камилла шагнула к нему.

— Вы не понимаете, что поставлено на карту.

— Понимаю. Репутация моей компании.

Он снял очки, протёр их белым платком и положил договор обратно на стол.

Остальные покупатели последовали за ним. За минуту роскошный приём превратился в пустой зал. На тарелках остались нетронутые тарталетки, в бокалах дрожало шампанское, а рядом с камином лежали обугленные куски отцовского кителя.

Камилла смотрела на них, словно на собственную жизнь.

— Ты довольна? — спросила она меня.

— Нет.

Она явно не ожидала ответа.

— Я хотела только, чтобы ты перестала лгать.

— Твой отец был не святым.

— Я знаю. Он оставил тебе право жить здесь, хотя мог выгнать после всего, что ты делала.

Её лицо дрогнуло.

— Он рассказал тебе?

— Нет. Документ рассказал.

Камилла отвернулась, но Елена не дала ей уйти.

— Вы должны сказать Алине, что произошло в ночь смерти Александра.

— Я уже сказала.

— Нет. Вы сказали, что он сам принял таблетки. Но врач не назначал их. И вы звонили мне через час после того, как он потерял сознание, а не в скорую помощь.

Я почувствовала, как платье впилось в рёбра.

— Почему вы не рассказали раньше?

Елена опустила глаза.

— Потому что Камилла показала мне расписку, по которой я якобы украла деньги из дома. Я испугалась. Но ваш отец предусмотрел это. Он оставил мне письмо.

Она вынула из папки небольшой конверт цвета старой слоновой кости. Не тот, который я ожидала увидеть. На нём была моя фамилия, написанная отцовским почерком.

Я взяла письмо обеими руками.

«Алина, если ты читаешь это до праздника, значит, я не успел сказать всё сам. Не верь тому, кто торопит тебя подписать бумаги. И не позволяй жалости заставить тебя отказаться от своего имени».

Дальше он писал, что узнал о долгах Камиллы и собирался отправить её к сестре в другой город, но не хотел оставлять её без средств. Он надеялся, что она примет помощь и не станет бороться за то, что ей не принадлежит.

В конце была короткая строчка:

«Если она всё-таки выберет жадность, пусть последствия будут её выбором, а не твоей местью».

Я дочитала и почувствовала не облегчение, а тяжёлую усталость. Отец не просил меня уничтожить Камиллу. Он просил не позволить ей уничтожить меня.

Виктор Андреевич вызвал представителя регистрационной палаты и передал ему копии распоряжения, расписки и медицинского заключения. Это не было громким арестом или театральной победой. Просто один за другим закрывались пути, которыми Камилла собиралась уйти от ответственности.

Она потеряла сделку.

Дмитрий Карпов потерял возможность получить землю за бесценок.

Покупатели потребовали вернуть задатки и письменно отказались от договора.

А Камилла осталась в доме, который хотела продать, но уже не могла распоряжаться им без моего согласия.

Утром мы сидели в кабинете отца. На столе стояла его кружка с треснувшей ручкой, а между нами лежала папка с документами.

— Я не буду обращаться с тобой как с преступницей, — сказала я. — Но ты уедешь из дома до моего дня рождения.

Камилла усмехнулась.

— У меня нет денег.

— На твоём счёте есть деньги от продажи украшений, которые отец оставил тебе. Виктор Андреевич подтвердил. Этого хватит, чтобы снять квартиру и погасить часть долгов.

— Ты всё рассчитала?

— Нет. Это рассчитал он.

Я положила перед ней письмо отца.

Камилла долго не прикасалась к нему.

— Я любила его, — сказала она наконец.

— Возможно.

— Ты мне не веришь?

— Я верю, что ты любила то, что он мог тебе дать. И иногда любила его самого. Но в ту ночь ты выбрала деньги.

Елена, стоявшая у двери кабинета, тихо добавила:

— Врач готов подтвердить, что вы не вызвали помощь сразу.

Камилла закрыла лицо ладонями.

Дальше всё происходило без красивых жестов. Она подписала признание о недействительности сделки с Дмитрием Карповым. Согласилась вернуть деньги, взятые под залог участка. Отдала нотариусу ключи от сейфа и призналась, где спрятала оригинал расписки.

Признание о таблетках она написала сама.

Я не присутствовала при разговоре с врачом. Не хотела знать все подробности. Мне хватило одного факта: отец мог прожить ту ночь, если бы помощь вызвали сразу.

Через четыре дня, в день моего восемнадцатилетия, я не устроила бала. В доме не было музыки и гостей. Только Виктор Андреевич, Елена и старый портной из соседнего города, который помог мне аккуратно укрепить платье.

На груди я оставила одну медаль — за спасательную операцию, о которой отец никогда не рассказывал в семье.

— Он носил её не ради славы, — сказала Елена.

— Знаю, — ответила я. — Поэтому я тоже не буду.

Перед отъездом Камилла пришла в мастерскую. В руках она держала маленькую жестяную коробку.

— Это нашли в его сейфе, — сказала она. — Я не смогла продать.

В коробке лежала фотография: отец стоял рядом со мной у рояля, а я держала в руках бумажную корону. Мне было семь лет. На обороте он написал: «Моя самая смелая девочка. Только не позволяй смелости превратиться в жестокость».

Камилла протянула фотографию.

— Возьми.

Я взяла её, но не поблагодарила.

— Если ты действительно любила его, — сказала я, — верни Елене деньги, которые отдала ей за молчание.

Камилла кивнула.

Не попросила прощения.

И я не стала облегчать ей этот путь словами, которых она ещё не заслужила.

Когда она уезжала, в мастерской остался запах обгоревшей шерсти. Я достала из ящика последний уцелевший кусок отцовского кителя и пришила его к внутренней стороне платья, туда, где ткань касалась сердца.

Виктор Андреевич посмотрел на меня.

— Что вы будете делать с домом?

Я провела пальцем по треснувшей кружке на столе.

— Открою здесь мастерскую для военных семей. Елена будет вести архив, а портной научит девочек шить из формы своих близких памятные вещи. Не для продажи.

— А если Камилла вернётся?

— Она сможет прийти на открытие, если вернёт последний долг.

Через неделю она прислала квитанцию. Деньги Елене были переведены полностью.

Я прикрепила квитанцию к папке с отцовским распоряжением и убрала её рядом с фотографией.

А потом надела платье, вышла к роялю и положила ладонь на крышку. Дерево было холодным, но под ним лежала записка, которую отец оставил мне ещё при жизни:

«Первый танец всё равно за тобой».

Я включила старую запись его любимого марша и медленно закружилась посреди пустого зала, пока медаль на груди не поймала свет от камина.

У рояля лежала фотография отца, а на её обороте проступала одна короткая строка: «Моя самая смелая девочка».