ЧАСТЬ 4

…Мы приехали к нотариусу через сорок минут после того, как отца увели из банкетного зала.

Город уже погрузился в ночь. На мокром асфальте дрожали жёлтые фонари, а с моей чёрной юбки всё ещё капала вода из фонтана.

Я сидела рядом с Андреем и смотрела на треснувший экран телефона.

— Если дом продали, мы ничего не сможем вернуть? — спросила я.

— Сможем, если докажем, что доверенность поддельная.

— А если настоящая?

Андрей помолчал.

— Тогда придётся доказать, что тебя ввели в заблуждение.

Нотариус встретил нас в маленьком кабинете над аптекой. На столе стоял электрический чайник, рядом лежала коробка с салфетками и лежал тот самый документ, которого мы ждали.

Его звали Павел Сергеевич. Он был старше отца, носил слуховой аппарат и всё время протирал очки уголком платка.

— Я должен был сообщить раньше, — сказал он.

— Почему не сообщили? — спросила я.

— Ваш отец сказал, что вы тяжело больны и не хотите никого видеть. Он принёс медицинскую справку.

— Я не была больна.

— Теперь я это знаю.

Он протянул мне доверенность.

Подпись была похожа на мою. Слишком похожа.

Я вспомнила день трёхлетней давности: отец приехал ко мне на работу, положил на стол папку и сказал, что документы нужны для переоформления страховки. Я подписала два листа, не читая. Андрей тогда ещё не был моим мужем официально, но уже просил меня не доверять отцу вслепую.

Я обиделась на него.

— Он мой отец, — сказала я тогда.

Теперь эти слова казались мне дверью, которую я сама заперла изнутри.

Павел Сергеевич достал второй лист.

— Доверенность использовали сегодня утром. Покупатель перечислил задаток за дом.

— Кто покупатель? — спросил Андрей.

Нотариус назвал фирму, зарегистрированную на двоюродного брата отца.

Андрей сразу поднял телефон.

— Я отменяю сделку и подаю заявление в реестр.

— Уже отменил, — раздался голос Елены Соколовой из дверей.

Мы обернулись.

Она вошла вместе с сотрудником и положила на стол ещё одну папку.

— Ваш отец звонил своему юристу из машины. Мы получили разрешение на прослушивание разговора.

— Он признался? — спросила я.

— Он потребовал вывести деньги до того, как арестуют счета.

Елена открыла папку.

— И ещё он сказал, что дом ему больше не нужен, если Марта не вернётся туда жить.

Я почувствовала странную боль. Не по дому. По девочке, которой я когда-то была.

В детской комнате под окном стоял деревянный шкаф с выжженным рисунком ласточки. Я сама выжгла его в четырнадцать лет, а отец потом неделю смеялся над «крючковатой птицей». Там я прятала дневники, письма и школьные медали.

Он не просто хотел продать стены.

Он хотел забрать последнее место, где я когда-то чувствовала себя дома.

— Я хочу туда, — сказала я.

— Сейчас? — спросил Андрей.

— Сейчас.

Мы приехали к дому под утро. Перед воротами стояла машина двоюродного брата отца. Он вышел нам навстречу, бледный и раздражённый.

— Сделка уже состоялась, — сказал он.

— Нет, — ответил Андрей. — Реестр заблокирован.

— Ваш отец обещал, что всё будет чисто.

— Он многого обещал.

Мужчина достал телефон.

— Я могу вызвать полицию.

Елена показала удостоверение.

— Полиция уже здесь.

Он сразу убрал телефон.

В доме пахло пылью, воском и старой яблочной корицей. На стене в прихожей висела фотография: я и Алина в одинаковых платьях, мне девять, ей четыре. Отец держал Алину на руках, а моя ладонь лежала на его рукаве.

Я сняла фотографию.

— Оставь, — сказала Алина.

Она стояла в дверях, без фаты, с красными глазами. Я не знала, когда она приехала.

— Это твой дом тоже, — сказала я.

— Нет. Я сегодня поняла, что всё, что считала своим, было оплачено твоей тишиной.

Мы долго молчали.

Потом она спросила:

— Ты ненавидишь меня?

— Я ненавидела то, что рядом с тобой мне всегда приходилось становиться меньше.

— А теперь?

— Теперь я хочу, чтобы ты сама решила, кем быть.

Через два дня отец отказался от своего первого адвоката. Тот позвонил мне лично.

— Ваш отец требует, чтобы вы забрали заявление. Он обещает вернуть часть денег.

— А остальное?

— Говорит, что вы семья и должны договориться.

— Передайте ему: семья не подделывает подписи.

— Он сказал, что вы пожалеете.

— Я уже пожалела. Три года назад.

Андрей сидел напротив и держал чашку чая. На её краю остался след корицы — он всегда добавлял её слишком много, когда волновался.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я устала быть уверенной за всех. Теперь пусть каждый отвечает за себя.

Через неделю состоялось первое заседание по мере пресечения. Я пришла туда не ради мести. Я хотела услышать, как отец объяснит свои слова, когда не сможет спрятаться за громким голосом.

В маленьком зале суда включили запись с террасы.

«Кому ты нужна, Марта?»

Его голос прозвучал из динамиков глухо и неприятно.

«Я лишу тебя всего, что у тебя есть».

Отец сидел напротив. Когда услышал себя, он впервые поднял голову.

— Я не это имел в виду, — сказал он.

Судья посмотрела на него.

— Но вы это сказали.

— Это была семейная ссора.

— Подделка документов не становится семейной ссорой только потому, что участники родственники.

Я смотрела на его руки. На пальце всё ещё не было золотого якоря. Наверное, булавка осталась в банкетном зале или выпала, когда его вели к машине.

Отец получил запрет приближаться ко мне и временное ограничение на распоряжение счетами. Позже суд признал доверенность недействительной, а сделку с домом отменили. Деньги вернулись на мой счёт после долгой проверки.

Алина расторгла помолвку через месяц.

Она не просила у меня денег и не оправдывала отца. Только однажды приехала с коробкой документов.

— Здесь всё, что я нашла, — сказала она. — Если тебе понадобится.

— Ты могла оставить себе.

— Я слишком долго брала то, что тебе принадлежало.

Мы не стали близкими за один вечер. Так не бывает.

Но впервые между нами не стоял отец.

Через четыре месяца я переехала с Андреем в небольшой город у реки. Мы сняли квартиру на третьем этаже, где по утрам пахло свежим хлебом из пекарни напротив.

Я устроилась в архив городского музея. Мне нравилось раскладывать письма по датам, чистить старые рамки и возвращать имена людям, которых забыли.

Андрей работал из дома и каждый вторник покупал мне ветки эвкалипта, хотя я говорила, что они слишком быстро засыхают.

На пятом месяце после свадьбы у нас родилась дочь.

Мы назвали её Еленой — в честь женщины, которая однажды вошла в зал и не дала правде снова утонуть в чужом смехе.

Когда дочери исполнилось три года, она нашла в ящике золотую булавку-якорь.

Я сохранила её, хотя отец больше никогда её не надел.

— Мама, это кораблик? — спросила Елена.

— Это якорь.

— Он держит корабль?

— Иногда. А иногда напоминает, что пора отплывать.

Она нахмурилась, потом приколола булавку к своему жёлтому свитеру.

— Теперь я капитан?