ЧАСТЬ 4

…Я не успел ничего ответить, потому что в ту же секунду входная дверь содрогнулась от тяжёлого стука.

— Следственная служба! Откройте немедленно!

Маркус отступил от моего кресла.

Селеста схватила его за рукав.

— Ты говорил, что у нас есть ещё время.

— Замолчи.

— Ты говорил, что он не сможет ничего сделать.

— Замолчи!

Дверь распахнулась. В гостиную вошли следователь Рид, двое сотрудников и женщина-юрист с папкой под мышкой.

Рид показал удостоверение.

— Маркус Рейли, вы задержаны по подозрению в организации покушения, подделке документов и хищении средств.

Маркус усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Вы понятия не имеете, с кем связываетесь.

— Именно поэтому мы пришли не одни.

Он повернулся к Питеру.

— Питер Хейл, вы тоже задержаны.

Питер заплакал раньше, чем на него надели наручники.

Селеста попятилась.

— Я ничего не делала.

Рид посмотрел на неё.

— Вы передали пакет, участвовали в подделке доверенности и обсуждали убийство человека. Это всё есть на записи.

— Меня заставили.

— Кто держал оружие у вашей головы?

Она открыла рот и не нашла ответа.

Маркус резко повернулся ко мне.

— Джулиан, скажи им, что это семейное дело.

Я долго смотрел на его руки. Именно этими руками он когда-то застёгивал мне пальто перед первой встречей с портовыми владельцами. Именно ими подписывал бумаги, пока я лежал в больнице.

— Это было семейным делом, — сказал я. — Пока ты не решил превратить семью в могилу.

Юристка достала ещё один документ.

— Мистер Восс, ваш отец оставил не только запись. Он назначил независимого управляющего на случай покушения. Все полномочия возвращаются вам с момента подтверждения угрозы.

Маркус резко побледнел.

— Кто управляющий?

— Мисс Наоми Браун.

В комнате стало тихо.

Наоми подняла голову.

— Я не соглашалась.

— Вы согласились семь лет назад, подписав договор ухода за господином Воссом и сохранив его бумаги, — ответила юристка. — Вашей сестре оплатили лечение из фонда его отца. Это была его последняя просьба.

Я повернулся к Наоми.

— Ты знала?

— Не всё. Только то, что должна была охранять документы и тебя. Я думала, фонд принадлежал твоему отцу.

— Так и было.

Она отвернулась, чтобы я не увидел, как дрогнули её губы.

Маркуса вывели первым. На пороге он остановился.

— Ты ничего не удержишь, Джулиан. Люди не идут за инвалидом.

Я ответил не сразу.

— Люди идут за тем, кто не бросает их.

Его увели.

Селеста осталась одна посреди комнаты, рядом с опрокинутым графином. Впервые за всё время она выглядела не красивой, а маленькой.

— Я любила тебя, — прошептала она.

— Нет.

— Ты не можешь так просто решить.

— Могу. Потому что впервые решение принадлежит мне.

Она ушла без прощаний.

Через два часа я уже сидел в кабинете отца. На столе стоял старый магнитофон. Наоми поставила его напротив меня, а следователь попросил прослушать запись ещё раз — теперь официально, с моими показаниями.

Когда из динамика прозвучал голос Селесты, она сказала:

— После выстрела он не доживёт до утра.

Я услышал это иначе. Не как мужчина, которого предали. Как свидетель, которому наконец разрешили не оправдывать чужую жестокость.

— Это она, — сказал я.

— Вы уверены?

— Я слышал этот голос каждый день.

Я посмотрел на Маркусово кресло у стола.

Пустое.

Его больше не было, но привычка ждать его шагов осталась в стенах. Я заметил на ковре след от его каблука и вдруг понял, что дом впервые не казался мне клеткой.

На следующий день я отправился в клинику.

Врач показал снимки и объяснил, что во время первой операции врачи не смогли снять сдавливание полностью. Позже кто-то передал им неполную историю болезни, а дополнительные обследования отменили.

— Почему? — спросил я.

Врач опустил глаза.

— Мы получили распоряжение от вашего представителя. Нам сообщили, что вы не хотите продолжать лечение.

— Я никогда этого не говорил.

— Теперь мы знаем.

Первые недели были мучительными. Я учился чувствовать то, что раньше считал само собой разумеющимся: тепло воды на ступнях, напряжение мышц, короткое движение пальцев.

Наоми приезжала каждое утро в шесть. Она приносила кофе без сахара и маленький блокнот с расписанием упражнений.

— Ты можешь опоздать на собственную революцию, — говорила она, ставя чашку рядом.

— Я не опаздываю. Я создаю напряжение.

— Ты создаёшь пролежни, если будешь так шутить вместо упражнений.

Я смеялся. Впервые за много месяцев — по-настоящему.

Через три недели я сам пошевелил большим пальцем правой ноги.

Движение было почти незаметным.

Но Наоми увидела.

— Ещё раз, — сказала она.

Я напрягся. Палец дрогнул.

Она отвернулась к окну и заплакала.

— Не смей плакать, — сказал я.

— Я не плачу.

— Ты плачешь над моей ногой.

— Она заслужила праздник.

Через пять месяцев Маркус признал вину по части обвинений. Питер заключил сделку со следствием. Селеста не получила наследства и уехала из города до окончания процесса. Я не следил за ней.

Не потому, что простил.

Потому что перестал отдавать ей место в своей голове.

Я продал дом Воссов. Слишком много комнат было пропитано голосами людей, которые ждали моей смерти. Вместо него купил небольшой дом у реки, где окна выходили на ивы, а по утрам пахло хлебом из соседней пекарни.

Компанию я перестроил. Прекратил тайные перевозки, закрыл грязные счета и оставил только легальные склады. Многие ушли. Те, кто остался, впервые приходили ко мне не из страха.

Однажды в ноябре я вернулся в старый дом забрать последние вещи.

В кабинете отца всё ещё стояла моя медная зажигалка с треснувшим красным стеклом. Я поднял её и провёл пальцем по трещине.

Когда-то я думал, что этот излом означает конец.

Теперь он напоминал мне о другом: даже повреждённый огонь можно зажечь, если перестать ждать, что это сделает кто-то другой.

Прошёл ещё месяц.

Моя племянница Лили сидела на кухонном полу и рисовала дом с жёлтыми окнами.

— Это твой новый дом? — спросил я.

— Наш, — ответила она. — А это ты.

На рисунке я стоял, а не сидел.

У меня были длинные ноги и нелепо большие руки.

— Я гораздо красивее, — сказал я.

— Нет. Ты просто настоящий.