ЧАСТЬ 4 — Я принесла ребёнка в закрытый дом, а когда хозяин увидел его лицо, у экономки исчезла улыбка

ЧАСТЬ 4

…после этих слов запись оборвалась, но никто уже не сомневался, что услышал.

В дверь библиотеки постучали три раза.

Эстебан бросился к окну, однако оно было заперто. Эухения прижала ладонь к груди и впервые выглядела не властной женщиной, а старой, испуганной пленницей собственного дома.

— Никто не выходить, — прошептал Эстебан.

— Это уже не вам решать, — сказал Сантьяго.

Дверь открылась. Вошли двое следователей, врач из клиники и адвокат семьи Лусия Ортис. На её пальто таяли капли дождя, а в руке она держала прозрачную папку.

— Господин Вальдес, мы получили разрешение изъять медицинские документы, записи наблюдения и бухгалтерские отчёты компании.

Эухения выпрямилась.

— Вы не можете войти в мой дом без моего согласия.

— Это уже не ваш дом в юридическом смысле, — спокойно ответила Лусия. — И ордер подписан судьёй.

Эстебан отступил.

Телефон в его руке снова зазвонил.

— Это совет директоров, — сказал он.

— Ответьте, — велел Сантьяго.

— Сейчас не время.

— Ответьте.

Эстебан включил громкую связь.

— Ривас, — сказал незнакомый голос, — мы видели документы. Вы отстранены от должности. Доступ к счетам закрыт.

— Вы не понимаете, что делаете!

— Понимаем. Ваши распоряжения аннулированы.

Эстебан посмотрел на Эухению, словно ждал спасения.

Она молчала.

Сантьяго попросил Лусию подъехать ближе.

— У вас есть мои новые медицинские результаты?

— Да. И заключение независимого врача. Вам назначали препараты без показаний. В больших дозах.

— Кто подписывал назначения?

— Семейный врач и клиника, которая получала деньги от управляющего фонда.

Сантьяго закрыл глаза.

Я видела, как он пытается собрать двадцать лет своей жизни в одну картину. Авария. Отец. Мать у постели. Таблетки. Закрытые шторы. Страх перед каждым движением.

— Я думал, что наказан, — сказал он.

— Вы были заперты, — ответила я.

Лусия включила последнюю запись.

Сначала раздался треск старого прибора. Потом голос отца Сантьяго:

— Мальчик, не трогай тормоз. Машина неисправна.

Следом прозвучал крик, удар металла и женский голос Эухении:

— Скажешь, что он отвлёкся. Иначе я уничтожу тебя вместе с ним.

Запись закончилась гулом дороги.

Сантьяго слушал неподвижно.

Потом попросил включить ещё раз.

— Нет, — сказала я.

— Я должен услышать.

— Вы уже услышали.

Он опустил голову.

Лусия повернулась к следователям.

— Нам нужны Эухения Вальдес и Эстебан Ривас для допроса.

Эухения посмотрела на сына.

— Ты позволишь им забрать меня?

Сантьяго долго молчал.

— Я двадцать лет позволял вам забирать у меня всё. Больше не буду.

Эухению вывели первой. У двери она остановилась.

— Ты всё равно не станешь счастливым.

— Возможно, — сказал он. — Но это будет моя несчастная жизнь, а не ваша.

Эстебан задержался рядом со мной.

— Ты думаешь, победила? Компания развалится. Ребёнок ничего не изменит.

— Он изменил всё ещё до того, как научился говорить.

Следователь надел на него наручники.

Когда дверь закрылась, Сантьяго попросил остаться со мной наедине. Матео уже спал у меня на плече, а его тёплое дыхание касалось моей шеи.

— Я не знаю, как быть отцом, — сказал Сантьяго.

— Я тоже не знала, как быть матерью.

— Я могу вернуть вам деньги.

— Не покупайте то, что должны дать сами.

Он кивнул.

— Тогда скажите, с чего начать.

— С правды. И с врача, который не работает на вашу семью.

— А потом?

— Потом научитесь просить, а не приказывать.

Он слабо улыбнулся.

— Это будет труднее, чем управлять компанией.

— Поэтому и стоит попробовать.

Через три дня в доме сняли замки с библиотеки. Через неделю следователи опечатали кабинет Эухении. Суд временно запретил ей приближаться к Сантьяго, ко мне и к Матео, а Эстебану предъявили обвинения в подделке документов, хищении средств и сокрытии доказательств.

Сантьяго прошёл обследование. Препараты отменили. Врачи сказали, что восстановление будет долгим, но возможным.

В первый раз он встал через месяц.

Я стояла у окна реабилитационного зала, держа Матео за руку. За стеклом падал мелкий снег, непривычный для нашего города.

Сантьяго опирался на поручни. Ноги дрожали, лоб покрывала испарина.

— Не смотрите на меня, — сказал он.

— Почему?

— Если упаду, вы решите, что я слабый.

— Я уже видела, как вы умирали и возвращались. Падение меня не впечатлит.

Он сделал шаг.

Потом второй.

Матео захлопал ладонями.

Сантьяго рассмеялся.

Это был первый настоящий смех в доме Вальдесов за двадцать лет.

Через несколько месяцев мы переехали в маленькую квартиру в Койоакане. Я устроилась помощницей в нотариальную контору, потому что больше не хотела зависеть от чужого настроения. По утрам Матео рисовал на холодильнике кривые дома, жёлтые солнца и человека с огромными колёсами.

— Это папа? — спросила я однажды.

— Папа идёт, — ответил Матео.

Сантьяго приходил по воскресеньям. Иногда приносил книги. Иногда забывал купить молоко. Иногда просто сидел на полу и строил башни из деревянных кубиков.

Он не требовал, чтобы мы немедленно стали семьёй.

Он учился быть рядом.

Однажды вечером пришло письмо от Эухении. Она писала из следственного изолятора, что готова рассказать всё в обмен на встречу с сыном.

Сантьяго прочитал письмо у кухонного окна.

— Ты хочешь увидеть её? — спросила я.

— Нет.

— Уверен?

— Я слишком долго спасал её от последствий. Теперь пусть сама их выдержит.

Он разорвал письмо и выбросил в мусорную корзину.

Позже пришло другое сообщение — от Эстебана. Он просил вернуть диктофон, обещал деньги, безопасность и новую жизнь за границей.

Я показала сообщение Сантьяго.

— Что ответить?

Он посмотрел на меня.

— Ничего.

— Даже не предупредить?

— Он прекрасно знает, что сделал.

Я заблокировала номер.

В тот вечер Матео уснул на диване, обнимая деревянную игрушечную машинку. Сантьяго сидел рядом и осторожно укрывал его одеялом.

Я достала ключи. Медная колибри всё ещё висела на кольце. Её крыло было погнуто после той ночи, когда я сжимала брелок в ладони, пока Эухения пыталась отнять у меня диктофон.

Я хотела починить её, но Сантьяго остановил меня.

— Оставьте так.

— Почему?

— Теперь она напоминает не о том, что сломалось.

— А о чём?

Он посмотрел на спящего Матео, потом на открытое окно, за которым шёл первый снег.

— О том, что всё-таки вылетело из клетки.

Я положила ключи на подоконник. Медная колибри качнулась от сквозняка и тихо блеснула в зимнем свете.

На этот раз дверь была открыта.