ЧАСТЬ 4

Нам потребовалось меньше минуты, чтобы понять: Томас не собирался просто поселиться в моём доме.

Он собирался забрать его.

— Я этого не подписывал, — сказал он, хотя никто не спрашивал его о подписи.

— Мы пока не обвиняем вас, — спокойно ответила нотариус Анхела. — Мы фиксируем обстоятельства.

— Это семейное дело, — вмешалась мама. — Не нужно раздувать скандал.

Сотрудник полиции посмотрел на неё.

— Когда человек подаёт поддельную доверенность на переоформление недвижимости, это уже не семейный разговор.

Мама схватила Марибель за локоть.

— Уходим.

— Нет, — сказала я.

Слово получилось тихим, но впервые за всю жизнь мама остановилась, услышав его.

— Вы никуда не уйдёте, пока не оставите ключи и не объясните, как получили мои документы.

Томас засмеялся, но смех быстро оборвался.

— Какие ключи? Мы ничего не брали.

Эстебан достал из папки фотографию. На ней был мой кухонный стол. Рядом с ним лежали паспорт, свидетельство о рождении Эмилии и договор купли-продажи.

— Это изображение с камеры, установленной в доме, — сказал он. — Камера была подключена после смерти Андреса. Лусия не знала о ней, потому что я попросил установить её для безопасности, пока она была в больнице.

Я уставилась на фотографию.

— Ты никогда не говорил мне.

— Андрес просил не говорить, пока не станет ясно, кто следит за документами.

На снимке были видны руки Томаса. Он стоял у моего стола поздно вечером. Рядом — Марибель. Она держала в руках мой паспорт.

Мама закрыла лицо ладонью.

— Это ничего не доказывает. Они могли прийти за вещами.

— Тогда посмотрим запись, — ответил Эстебан.

Он включил видео.

На экране была моя пустая кухня. Время в углу показывало двадцать два часа четырнадцать минут. Томас вошёл первым, огляделся и достал из кармана связку ключей. Марибель закрыла дверь.

— Где подпись? — спросила она.

— В телефоне у твоей матери. Она сказала, что Лусия уже подписала.

— Она не подписала.

— Тогда скопируем.

На записи я услышала собственный голос из другого вечера — мой разговор с матерью, который она тайно записала по телефону. Я говорила, что устала, что доверяю ей, что она может забрать папку из шкафа, если мне понадобится помощь.

Потом Томас сказал:

— После переоформления она ничего не сможет сделать. Дом станет общим, а потом мы продадим его и погасим долг.

Марибель спросила:

— А если она узнает?

— Она после родов. Ей никто не поверит. Скажем, что она сама всё подписала.

В гостиной стало так тихо, что я услышала дыхание Эмилии в люльке.

Я смотрела на экран и не могла отвести взгляд. Самое страшное было не в том, что они говорили. Самое страшное — я узнала каждую их интонацию, каждую паузу. Это были не злодеи из чужой истории. Это была моя семья.

Мама медленно села на стул.

— Я не знала, что он собирался продавать дом.

Томас повернулся к ней.

— Не смей перекладывать всё на меня. Ты сама принесла документы.

— Я принесла их, потому что ты сказал, что это нужно для временной регистрации.

— А ты поверила?

Марибель заплакала.

— Хватит! — крикнула я. — Вы говорите так, будто меня здесь нет.

Томас снова попытался усмехнуться.

— Лусия, давай без истерик. Мы можем договориться.

— Нет.

— Ты не понимаешь, сколько денег мы потеряем.

— Это не моя проблема.

Эстебан положил перед нотариусом оригинал доверенности, который нашли в ящике Томаса в его машине. Подпись была скопирована с моего заявления на страховую выплату. Эксперт подтвердил подделку в тот же день. Полицейский зачитал права Томасу, а Марибель задержали как соучастницу. Маму не арестовали, но ей вручили предписание не приближаться к дому и не связываться со мной до окончания расследования.

Она стояла у ворот и плакала.

— Лусия, я твоя мать.

Я держала Эмилию на руках.

— Именно поэтому мне больнее всего.

— Я хотела, чтобы мы были вместе.

— Вы хотели, чтобы я отдала вам то, что оставил мне Андрес.

Мама посмотрела на дом, на белый зáгуан, на два имени в почтовом ящике. Потом опустила голову и ушла.

Через три дня мне позвонил её адвокат.

— Ваша мать готова отозвать показания, если вы подпишете соглашение о совместном проживании.

— Нет.

— Вы уверены? Она всё-таки ваша мать.

— Я уверена, что больше не буду спасать взрослых людей от последствий их решений.

На следующий день меня вызвали в следственный отдел. В маленькой комнате с жёлтой стеной Томас сидел напротив меня, без своей прежней уверенности. Между нами лежал диктофон.

Следователь нажал кнопку.

— После переоформления она ничего не сможет сделать. Скажем, что сама всё подписала.

Томас услышал собственный голос и побледнел.

Он смотрел на меня, словно только теперь понял, что слова нельзя забрать назад.

— Лусия, я не хотел, чтобы так вышло.

— Но ты хотел, чтобы вышло именно так.

Он опустил глаза.

— Я верну деньги.

— Деньги не возвращают доверие.

— Дай мне шанс.

Я поднялась со стула.

— Ты уже получил его. Когда я открыла дверь.

Вечером я вернулась домой одна.

Комната, которую мама собиралась занять, стояла пустой. На подоконнике осталась фотография Андреса, которую Марибель, видимо, сняла со стены и не успела забрать. Я поставила её обратно рядом с коробкой, которую наконец открыла.

Внутри лежали его чашка, две рубашки и маленькая записка, написанная неровным почерком: «Для первого утра в нашем доме».

Я прочитала её трижды.

Потом впервые после похорон позволила себе плакать громко.

Через два месяца суд временно запретил Томасу приближаться к дому. Марибель признала, что передала ему мои документы. Мама дала показания против них и больше не звонила мне почти шесть недель.

Я не радовалась их наказанию.

Я просто училась жить без постоянного ожидания следующего удара.

По утрам я открывала окно в кухне. Из сада пахло лимонным деревом. Эмилия росла быстро: уже тянулась к солнечным пятнам на полу и смеялась, когда я звонила ключами.

Я устроилась бухгалтером в небольшую мастерскую керамики в центре Тлаquepaque. Там я снова начала считать не чужие долги, а свои планы. По вечерам мы с Эмилией гуляли до площади, покупали тёплые лепёшки и возвращались домой до темноты.

Однажды в ноябре выпал первый холодный дождь. Эмилия сидела на ковре и рисовала восковыми мелками. На её рисунке был синий дом, зелёное дерево и две фигуры под жёлтым кругом.

— Это мы? — спросила я.

Она кивнула.

— Мама. Эми.

Я прижала рисунок к груди.

В тот же вечер пришло сообщение от матери.

«Я стою у ворот. Дай мне пять минут. Я хочу увидеть внучку».

Я долго смотрела на экран.

За окном звенел дождь. В прихожей покачивался керамический лимон, и ключ внутри него тихо ударялся о стенку.

Раньше я бы открыла дверь из страха, что меня назовут неблагодарной.

Теперь я открыла переписку и написала:

«Я не готова встречаться. Если когда-нибудь это изменится, я сама сообщу».

Ответ пришёл почти сразу.