Я вошла в купе опасного миллиардера, чтобы спасти его плачущих сыновей, но через минуту его охранник побледнел

Когда я вошла в купе человека, чьё имя боялись произносить вслух, его охранник побледнел и положил руку на пистолет.

Я не собиралась вмешиваться. В тот день я ехала на юг с семимесячной дочерью Соней, одной дорожной сумкой и последними деньгами на билет. На мне было старое пальто, а на запястье — деревянный браслет с крошечной медной бусиной-колокольчиком. Его вырезал для Сони мой отец. Бусина звенела всякий раз, когда я брала дочь на руки.

Соня спала у меня на груди, прижавшись щекой к тёплому шарфу, когда в вагоне первого класса начался плач.

Сначала заплакал один ребёнок.

Потом второй.

Через минуту к ним присоединился третий, и три тонких голоса слились в такой отчаянный крик, что пассажиры начали ёрзать на сиденьях.

— Проводница, нельзя ли пересадить их в другой вагон? — раздражённо спросила женщина с жемчужными серьгами.

— Это первый класс, — пробормотал мужчина в деловом костюме. — Люди заплатили не за детский сад.

Я открыла книгу, но не прочитала ни строчки. Один из малышей вдруг захрипел и закашлялся. Этот звук прошёл сквозь меня, как игла.

Я знала, как звучит голодный новорождённый.

У Сони в первые месяцы были такие же срывающиеся всхлипы. Я тогда сутками не спала, грела воду в маленькой кастрюле и считала каждую пачку смеси. Её отец ушёл ещё до родов, оставив мне только короткое сообщение: «Не ищи меня».

За матовым стеклом в конце вагона мелькнула мужская фигура. Дверь приоткрылась, и я увидела его.

Роман Вальчук.

Даже я знала это имя. Официально он владел грузовыми компаниями и частной охранной фирмой. Неофициально его связывали с портами, контрабандой и людьми, которые исчезали после слишком любопытных вопросов.

Но сейчас он не выглядел властелином преступного мира.

Он выглядел отцом, который не может спасти собственных детей.

Роман держал на руках бледного мальчика и пытался дать ему бутылочку.

— Юра, ну же, сынок. Пожалуйста, возьми хоть глоток.

Малыш отвернулся.

На столике стояли бутылочки с разными смесями, козьим молоком и несколькими сосками. Двое других детей извивались в коляске. На полу валялось одеяло с вышитыми золотыми звёздами.

— До столицы двадцать минут, — тихо сказал помощник у двери. — Люди Кинкейда уже ждут.

— Встречу не отменяем, — ответил Роман.

— Детям нужна больница.

Роман сжал губы.

— Если мы остановимся, Кинкейд поймёт, что дети для меня важнее сделки.

— Они и есть для вас самое важное.

Роман посмотрел на него так, что помощник замолчал.

Я встала.

Соня зашевелилась под моим шарфом, и медная бусина на браслете тихо звякнула.

Охранник мгновенно оказался передо мной.

— Сядьте на место.

— Я могу помочь.

— Чем именно?

Я посмотрела на мальчика в руках Романа.

— Я кормлю грудью свою дочь. Возможно, ваши сыновья просто не принимают смесь.

В вагоне стало тихо.

Роман поднял глаза.

— Вы понимаете, кому это говорите?

— Понимаю, что ваш ребёнок голоден.

Он долго смотрел на меня, потом осторожно передал мне Юру. Малыш оказался почти невесомым. Его пальцы сжались на краю моего шарфа, а я почувствовала, как внутри меня поднимается страх.

— Если вы навредите ему… — начал охранник.

— Тогда вы застрелите меня? — спросила я.

Роман резко повернул голову.

— Замолчи, Артём.

Я села в купе, поправила ребёнка и попросила всех отойти. Медная бусина снова звякнула у моего запястья. Юра пошевелил губами, перестал плакать и вдруг потянулся ко мне.

Роман сделал шаг вперёд.

— Он… начал есть?

Я кивнула.

В этот момент телефон помощника завибрировал. Тот прочитал сообщение, поднял глаза и прошептал:

— Роман Сергеевич, Кинкейд уже знает, что дети остановили поезд. И он прислал фотографию вашей дочери…

Роман побледнел.

Он протянул мне телефон. На экране была Соня, спящая у меня на руках несколько часов назад. Снимок сделали в вагоне.

А под ним стояла одна фраза: «Теперь ты понимаешь, как легко забрать самое дорогое?»

Роман посмотрел на дверь, за которой стояли его люди.

— Елена, мне нужно, чтобы вы сделали ещё одну вещь.

— Какую?

Он открыл нижний ящик стола и положил ладонь на тонкую чёрную папку, спрятанную под одеялом с золотыми звёздами. Его пальцы дрожали.

— Если я сейчас открою это, назад дороги не будет. Но сначала вы должны увидеть, кто на самом деле хочет добраться до моих детей…

ЧАСТЬ 2

— Покажите, — сказала я.

Роман не сразу убрал руку с папки. За стеклом вагона мелькали заснеженные поля, колёса стучали по рельсам, а Юра тихо сопел у меня на руках. Двое его братьев уже перестали плакать. Один заснул, обхватив пальцами край одеяла, второй смотрел на меня мутными глазами.

Медная бусина на моём браслете едва слышно позвякивала при каждом движении.

— Вы не знаете, во что вмешиваетесь, — сказал Роман.

— Я знаю только одно: кто-то сфотографировал мою дочь без моего ведома и теперь угрожает вам её именем.

— Именно поэтому я не могу отпустить вас из вагона.

Я подняла на него глаза.

— Вы меня запираете?

— Я пытаюсь вас защитить.

— Мужчины вроде вас всегда называют страх защитой.

На лице Романа впервые появилось что-то похожее на стыд. Он кивнул Артёму, и тот закрыл дверь купе, оставив снаружи двух охранников.

Роман включил телефон и показал переписку. Сообщения приходили с неизвестного номера. В них были фотографии Сони, моего дома и даже двора, где я утром выносила мусор. Кто-то следил за мной не первый день.

— Почему вы думаете, что это Кинкейд? — спросила я.

— Потому что он знает, где надавить.

— А вы знаете, кто сделал снимки?

Роман промолчал.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы. Юра вдруг застонал, и я крепче прижала его к себе.

— У детей аллергия? — спросила я.

— Врачи сказали, что они плохо переносят обычную смесь.

— А грудное молоко принимают нормально.

— Их мать умерла через несколько часов после родов.

Эта фраза прозвучала так ровно, будто он много раз повторял её перед зеркалом.

— Простите, — тихо сказала я.

— Не надо.

— Это были преждевременные роды?

— Нет.

Он посмотрел на спящих детей.

— Они родились здоровыми. А потом за двое суток начали слабеть.

Я вспомнила нетронутые бутылочки на столе. Пластиковые крышки были закручены по-разному. На одной виднелась маленькая царапина в форме полумесяца.

— Кто готовит им питание?

— Няня, врач и я.

— Значит, кто-то из них врёт.

Роман резко поднял голову.

— Вы слишком быстро делаете выводы.

— Я слишком долго была матерью, которой приходилось замечать то, что остальные пропускали.

Он открыл чёрную папку. Внутри лежали копии медицинских заключений, фотографии бутылочек и лист с расписанием поездки. Напротив каждой остановки стояли имена людей, которым Роман доверял.

На последней странице красовалась запись с камеры из детской комнаты.

— Камера была отключена в ночь, когда мальчики заболели, — сказал он. — Но перед этим она записала кое-что.

— Что?

— Человек вошёл в комнату в три четырнадцать ночи. Лица не видно.

— И вы всё это время возили детей в поезде?

— Я вёз их к врачу, которому доверяю.

— Или к человеку, который должен был вас шантажировать?

Роман сжал челюсть.

Снаружи раздался удар. Поезд качнуло, и Артём распахнул дверь.

— На следующем перегоне погас свет, — сообщил он. — Мы потеряли связь с передним вагоном.

Роман встал.

— Кинкейд начал действовать.

— А дети?

— Я не оставлю их.

— Тогда перестаньте думать о сделке и вызовите скорую помощь.

— Если мы остановимся, нас встретят вооружённые люди.

— Если не остановимся, ваши сыновья могут не пережить дорогу.

Он посмотрел на меня, затем на детей. В его лице боролись привычка контролировать всё и ужас человека, который впервые оказался бессилен.

— Есть запасной путь, — сказал он. — Через старую станцию. Там нас заберёт мой врач.

— А если врач тоже замешан?

— Тогда я сам разберусь.

— Нет. Сначала вы дадите мне папку.

Роман замер.

— Зачем?

— Если со мной что-то случится, я передам её журналистам и полиции.

Артём усмехнулся, но Роман остановил его жестом.

— Вы не боитесь?

— Боюсь. Просто у меня есть дочь, ради которой я уже привыкла делать страшные вещи.

Он протянул папку мне. В тот же миг телефон снова завибрировал.

На экране появилось новое сообщение: «Врач прибудет один. Если Елена выйдет из купе, девочка исчезнет раньше, чем поезд остановится».

Я медленно подняла глаза.

Роман прочитал сообщение и впервые за всю поездку опустился на сиденье.

— Откуда он знает ваше имя? — спросила я.

Роман не ответил.

А потом в коридоре кто-то трижды постучал в дверь купе и произнёс голосом, который Роман узнал сразу:

— Открой, Роман. Я пришёл забрать детей…

ЧАСТЬ 3

— Это голос Виктора Лебедева, — прошептал Роман.

Он поднялся так резко, что столик качнулся, а пустая бутылочка упала на пол. Юра вздрогнул у меня на руках. Я прижала его к себе, чувствуя, как медная бусина на браслете впилась в кожу.

— Кто такой Лебедев? — спросила я.

— Мой семейный врач.

За дверью снова постучали.

— Роман, я знаю, что дети в купе. Открой.

Артём достал оружие.

— Мы не можем оставаться здесь.

Роман посмотрел на чёрную папку в моих руках.

— Откройте запись с камеры, — сказала я. — Сейчас.

Он колебался всего секунду, затем включил планшет. На экране появилась детская комната: белая кроватка, ночник в форме луны, три младенца. Время в углу показывало три четырнадцать.

Дверь открылась.

В комнату вошёл человек в медицинском халате. Лица не было видно, но на его руке блеснули часы с квадратным циферблатом.

Он подошёл к столу, взял бутылочку и заменил её другой.

Я наклонилась ближе.

На крышке новой бутылочки была та самая царапина в форме полумесяца.

— Увеличьте изображение, — сказала я.

Роман провёл пальцами по экрану. Картинка стала крупнее. Человек повернулся, и на мгновение в отражении стекла появилось его лицо.

Виктор Лебедев.

Роман застыл.

— Это невозможно, — произнёс он.

— Но вы его видите, — сказала я.

На записи Лебедев достал телефон и кому-то позвонил.

— Доза сработает к утру, — сказал он. — После смерти мальчиков Роман подпишет всё, что я положу перед ним.

В купе стало так тихо, что я слышала дыхание каждого ребёнка.

Затем на записи раздался другой голос.

Голос Романа.

— Если с детьми что-то случится, я отдам тебе портовые доли. Только не трогай Елену и её дочь.

Я медленно повернула голову к Роману.

— Вы знали о шантаже?

— Я не знал, что он отравляет детей. Я думал, что Лебедев просто передаёт сведения Кинкейду.

— Вы знали, что он следит за моей дочерью.

— Я пытался найти его людей.

— Нет. Вы пытались сохранить свою власть.

Роман опустил глаза.

За дверью Лебедев постучал снова.

— Роман, у тебя две минуты. Потом мои люди войдут.

Артём выглянул в коридор через щель.

— Их четверо. И ещё двое в соседнем вагоне.

Я посмотрела на троих детей. Юра уже почти не плакал. Его маленькая ладонь цеплялась за мой шарф.

— Вызовите полицию, — сказала я.

Роман достал второй телефон.

— Связи нет.

— Тогда отправьте запись через спутниковый канал.

— Он заблокирован.

— Вы миллиардер и криминальный авторитет. Неужели у вас нет другого способа?

Он посмотрел на Артёма.

— Есть один.

Помощник достал из внутреннего кармана маленький передатчик и подключил его к планшету. На экране появилась надпись о передаче данных.

Лебедев ударил в дверь.

— Последний шанс, Роман!

Роман встал между дверью и детьми.

— Елена, когда дверь откроется, вы не выходите из купе.

— Я и не собиралась.

— Если я не успею…

— Успеете.

— Откуда такая уверенность?

Я посмотрела на его сыновей.

— Потому что вы наконец перестали спасать своё имя и начали спасать детей.

Передатчик пискнул.

Файл ушёл.

В ту же секунду дверь распахнулась. Лебедев вошёл первым, держа пистолет, но не успел сделать и шага: Артём выбил оружие, а Роман ударил врача в грудь. За дверью раздались крики, топот и грохот.

Лебедев упал на колени.

— Ты не понимаешь, Роман, — прохрипел он. — Кинкейд уже у твоего дома.

Роман схватил его за воротник.

— Что ты сделал с Еленой?

— Пока ничего. Но это ненадолго.

Мой телефон зазвонил.

На экране был неизвестный номер. Я ответила и услышала детский голос Сони, а затем спокойную мужскую речь:

— Елена, если хочешь увидеть дочь живой, приезжай одна на старую пристань. Роман не должен знать, что мы уже нашли её…