ЧАСТЬ 4 — Сын поставил мой чемодан у двери и потребовал отдать дом до пятницы, но после звонка в дверь его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Звонил его начальник.

Грег несколько секунд смотрел на экран, будто надеялся, что имя исчезнет само.

Не исчезло.

— Возьми, — сказала Дана.

— Замолчи.

Телефон продолжал вибрировать на столе. Он двигался по дереву короткими рывками, задевая разбитую сахарницу.

Наконец Грег ответил.

— Да.

Я слышала только его сторону разговора.

— Я могу объяснить.

Пауза.

— Нет, я не передавал никаких поддельных документов.

Ещё пауза.

— Чак сказал, что всё согласовано.

Он закрыл глаза.

— Я сказал, что дом будет свободен.

Эмили медленно повернула ко мне голову.

Грег открыл глаза и понял, что сам произнёс это вслух.

Его начальник продолжал говорить, но теперь Грег молчал.

Потом он прошептал:

— Я понял.

И отключился.

— Что он сказал? — спросила Дана.

— Меня отстранили.

— Из-за этой старой женщины?

Грег посмотрел на неё.

— Из-за документов, которые я подписал.

В полдень мы приехали в кабинет адвоката Эмили. За окном шёл мелкий дождь, и вода стекала по стеклу тонкими дорожками.

Адвокат положил перед Грегом копию доверенности.

— Подпись действительно похожа на вашу, — сказал он. — Но доверенность составлена после продажи дома. Она не могла предоставить вам право распоряжаться недвижимостью, которая уже принадлежала Эмили.

— Я не подписывал её, — повторил Грег.

— Тогда это отдельное преступление.

Дана вцепилась пальцами в край стула.

— Вы хотите сказать, что нас могут арестовать?

— Я говорю, что вам следует перестать обсуждать это без защитника.

Грег повернулся ко мне.

— Мама, скажи им, что я просто хотел помочь.

Я слышала его голос и вспоминала другую запись — ту, где он смеялся, подсчитывая стоимость моего дома.

Эмили включила телефон.

Из динамика снова донёсся голос Грега:

— Дом стоит минимум четыреста тысяч. Выставим его сразу, как только её не станет здесь.

Следом прозвучал смех Даны.

На этот раз Грег слушал молча.

Он слышал себя со стороны.

Сначала он смотрел в пол. Потом на свои руки. Потом на меня.

— Я не думал, что ты это услышишь, — сказал он.

— В этом и была твоя ошибка.

— Я был уверен, что ты всё равно оставишь дом мне.

— А я была уверена, что ты хочешь, чтобы я жила.

Он отвернулся.

Через неделю Грег и Дана съехали. Они не попрощались. Дана забрала даже дорогие полотенца, которые я покупала ещё с Уолтером, но оставила на стене фотографию нашей семьи.

Я сняла её сама.

В спальне снова стало пусто. На полке осталась вмятина от их телевизора, а на ковре — светлый прямоугольник, где шесть месяцев стоял комод Даны.

Я вернула в комнату свою швейную машинку.

Раскладушку выбросила.

Жестяную банку из-под муки поставила на верхнюю полку, уже не пряча её.

Через три недели Грегу предъявили обвинение в присвоении денег и использовании поддельной доверенности. Дана не стала проходить по делу как соучастница, но ей пришлось вернуть часть средств, которые она тратила с моей карты.

Чак потерял лицензию риелтора и выплатил покупателю задаток.

Дом остался за Эмили.

Но жить в нём она не собиралась. Она сказала, что это не подарок и не способ купить мою любовь.

— Это твой дом, бабушка, — произнесла она. — Я просто помогла тебе сохранить его.

Весной, спустя два месяца, мы сидели на заднем крыльце. Эмили красила деревянные перила, а я чистила молодую морковь для супа.

— Ты сердишься на папу? — спросила она.

Я долго смотрела на сад.

— Я сердилась, когда думала, что потеряла сына.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что потеряла не сына. Я потеряла представление о нём.

Эмили опустила кисть.

— Он всё равно звонит.

— Я знаю.

— Хочешь поговорить?

Я покачала головой.

— Пока нет.

Через несколько недель я начала работать в библиотеке неподалёку. Три утра в неделю я расставляла книги, записывала новых читателей и помогала детям выбирать сказки.

Мне нравилось, что там никто не называл меня обузой.

По вечерам я снова шила. Первой вещью стала тканевая сумка для Эмили. На кармане я вышила маленький дом с четырьмя окнами.

В июне Эмили принесла мне рисунок своего будущего кабинета. На нём были стол, книжные полки и две женщины, стоящие рядом.

— Это мы? — спросила я.

— Конечно.

— Почему у меня такие большие руки?

— Потому что ты всё выдержала.

Я прижала рисунок к груди.

В тот же вечер пришло сообщение от Грега.

«Мама, давай встретимся. Я всё понял. Мне нужна твоя помощь».

Я перечитала его дважды.

Раньше я бы ответила сразу. Позвонила бы адвокату, заняла бы денег, придумала бы оправдание.

Теперь я написала только одно:

«Я больше не могу решать последствия твоих поступков за тебя. Надеюсь, однажды ты научишься решать их сам».

Он ответил через минуту.

«Ты всё равно моя мать».

Я посмотрела на фотографию Уолтера над камином.

— Да, — сказала я вслух. — Но я ещё и человек.

Я не заблокировала его номер.

Просто перестала ждать его сообщений.

В начале ноября выпал первый снег. Он лёг на ступеньки тонким белым слоем и спрятал трещину, которую Уолтер так и не успел заделать перед смертью.

Я вышла на крыльцо с чашкой чая. В кухне пахло корицей и печёными яблоками. На столе остывала та самая серебряная ложка с вмятиной у края.

Эмили сидела у окна и читала письмо от адвоката. Я больше не прятала документы в жестяной банке, но всё равно иногда касалась её крышки, вспоминая день, когда впервые поняла: спасать близкого человека от его жадности — значит помогать ему становиться ещё хуже.

Эмили подняла глаза.

— Бабушка, ты теперь боишься, что он вернётся?

Я посмотрела на дорожку, ведущую к воротам.

— Нет.

— Почему?

Я поставила чашку на перила.

— Потому что теперь дверь открывается только изнутри.

Снег тихо падал на жестяную крышу.

А серебряная ложка в моей руке больше не дрожала.