ЧАСТЬ 4 — Муж уехал в Нью-Йорк решать судьбу нашего брака, а вернулся к пустому пентхаусу — его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Мой отец был указан не получателем, а одним из учредителей фонда, созданного за год до своей смерти.

Я перечитала строку несколько раз.

— Этого не может быть, — сказала я.

Дариус забрал уведомление и быстро проверил реестр.

— Фонд существует. Но не так, как указано в документах Тревора.

— Что это значит?

— Он использовал имя твоего отца, чтобы перевести туда деньги. И, скорее всего, рассчитывал, что никто не станет проверять старые записи.

Телефон Лидии зазвонил в семь двадцать утра. Она выслушала собеседника, записала адрес и положила трубку.

— Банк заблокировал все спорные переводы. Тревор пытался снять деньги через доверенное лицо.

— Кто это был?

— Его деловой партнёр. Но партнёр отказался подписывать документы и нанял собственного адвоката.

Дариус посмотрел на меня.

— Тревор теряет союзников.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

В тот день Тревор звонил двадцать семь раз. Сначала он говорил спокойно.

— Наоми, мы можем решить это между собой.

Потом раздражённо.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Ты уничтожаешь нашу семью.

А вечером его голос сорвался.

— Я верну деньги. Просто останови Лидию.

Я держала телефон в руке, стоя у кухонного окна. На стекле отражалась пустая квартира.

— Ты хотел, чтобы я подписала передачу своей доли, — сказала я. — Теперь подписи не будет.

— Я ошибся.

— Нет. Ты планировал.

Он замолчал.

Я отключила вызов.

Через два дня Тревор снова пришёл в пентхаус. На этот раз с адвокатом. Но адвокат не вошёл дальше порога.

— Мистер Беннетт, — сказал он, — я больше не могу представлять вас при таких обстоятельствах.

— Что ты несёшь? — Тревор резко повернулся к нему.

— Я получил копии записей и документы о поддельной доверенности. У вас конфликт интересов с бывшей супругой, а мои услуги уже не покрывают риск уголовного дела.

Тревор побледнел.

— Ты не можешь бросить меня сейчас.

— Я могу. И уже сделал это.

Он ушёл, оставив Тревора одного в коридоре.

Тревор вошёл в квартиру и увидел папку на столе. В ней лежала распечатка его разговора с Сиенной.

Лидия включила запись.

Из динамика прозвучал его собственный голос:

«Она предсказуемая. Подпишет всё, лишь бы я не ушёл».

Тревор стоял неподвижно.

Запись продолжалась.

«Если она возразит, скажем, что она нестабильна».

Он медленно сел на стул.

— Я не это имел в виду.

— Ты сказал именно это, — ответила я.

— Я был зол.

— Ты говорил это несколько раз. В разных местах. Разным людям.

Он посмотрел на меня, словно впервые увидел не жену, а свидетеля.

— Ты всё это время записывала меня?

— Нет. Ты сам оставил доказательства там, где считал себя самым умным.

Следователь приехал через час. У него был ордер на обыск офиса и квартиры Тревора. Когда он зачитал документ, Тревор попытался позвонить Сиенне.

Она не ответила.

В офисе нашли печать, которой заверяли поддельные документы, два жёстких диска и черновик заявления о моей недееспособности. Его изъяли вместе с перепиской и банковскими бумагами.

Через неделю состоялось первое заседание по гражданскому делу. Судья заморозила спорные активы, признала доверенность недействительной и запретила Тревору приближаться к счетам компании моего отца.

На следующем заседании прокуратура предъявила ему обвинения в мошенничестве, подделке документов и незаконном переводе средств.

Сиенна заключила соглашение со следствием. Она передала ноутбук, где хранился весь план, и признала, что знала о поддельной доверенности.

Тревор больше не улыбался.

Но самым тяжёлым для него стала не камера и не заголовки в газетах. Однажды в коридоре суда он услышал, как журналист включил запись его голоса. Люди обернулись. Тревор остановился, будто столкнулся с самим собой.

Я прошла мимо.

Не ускоряя шаг.

Не опуская глаз.

Через три месяца я переехала в небольшой дом у реки. Там не было стеклянных стен, охраны и лифта, который знал расписание моего мужа. В кухне помещался круглый стол на четыре человека, а по утрам в окно заглядывала ветка рябины.

Я снова начала работать в благотворительном фонде, который когда-то создал мой отец. Проверяла документы, разговаривала с женщинами, попавшими в финансовую зависимость, и училась не извиняться за то, что задаю неудобные вопросы.

Дариус стал приходить по пятницам. Мы пили чай и спорили о том, нужно ли хранить бумаги в бумажном виде.

— Теперь я храню копии всего, — сказала я однажды.

— Это не недоверие, — ответил он. — Это опыт.

Сиенна получила условный срок и вернула часть денег. Тревор ждал суда под подпиской о невыезде. Его компания распалась, партнёры разошлись, а бывшие друзья перестали отвечать на звонки.

Мне не было его жалко.

Но и торжества я не чувствовала.

Я просто больше не спасала его от последствий.

Однажды в ноябре мне пришло письмо. Без обратного адреса.

«Наоми, я понял, что потерял. Дай мне один разговор. Я изменился».

Я положила письмо рядом с чашкой, дочитала до конца и ответила всего одной строкой:

«Я тоже изменилась, поэтому больше не вернусь».

Потом разорвала лист и выбросила его.

Через несколько недель выпал первый снег. Я достала из коробки музыкальную шкатулку, которую забрала из пентхауса. На корпусе всё ещё виднелась маленькая царапина возле окна трамвайчика. Когда-то я пыталась стереть её полировкой, но бабушка остановила меня.

— Не трогай, — сказала она тогда. — Некоторые следы напоминают, что вещь пережила дорогу.

Я завела механизм.

Мелодия прозвучала до конца.

Я поставила шкатулку на подоконник, открыла окно и услышала, как внизу проезжает настоящий трамвай. Его звон смешался с музыкой, и впервые этот звук не напомнил мне о прошлом.

Он напомнил мне о пути.

Я сняла с пальца тонкое кольцо, которое хранила не как обещание Тревору, а как свидетельство того, что однажды выбрала себя. Положила его рядом с бронзовым трамвайчиком и выключила свет.

В пустой комнате больше никто не решал, достаточно ли я интересна, удобна или предсказуема.

Трамвайчик продолжал играть.

А я наконец уехала дальше.