ЧАСТЬ 4

— Энтони, в завещании указано имя ещё одного человека, — сказала женщина из лаборатории. — Ваш отец оставил распоряжение проверить родство с Мартином Коулом.

Я медленно посмотрел на дверь, за которой полицейские выводили Мартина под дождь.

— Зачем?

— Потому что Эзра подозревал: Мартин не ваш дядя.

Ричард забрал у меня телефон.

— Мы продолжим разговор в лаборатории, — сказал он. — Сейчас вам нельзя оставаться одному.

Но Мартин уже понял, что услышал. Он резко остановился на крыльце.

— Что она сказала? — крикнул он.

Я впервые увидел страх на его лице.

— Ты сам просил проверить кровь, Мартин.

Он дёрнулся вперёд, но полицейский удержал его за плечо.

— Ты ничего не знаешь!

— Тогда почему ты так испугался?

Он замолчал.

Через час мой телефон начал разрываться. Звонили журналисты, страховая компания, дальние родственники, которых я никогда не видел. Кто-то уже узнал об аресте, кто-то — о старом деле, а кто-то пытался выяснить, получил ли я дом Эзры.

Ричард отключил звук.

— Не отвечайте никому.

— Я не хочу дом.

— Дело не в доме. Эзра передал вам не только имущество. Он передал вам право требовать пересмотра дела вашей матери и вернуть деньги, украденные Мартином.

— А если я ничего не буду требовать?

Ричард посмотрел на меня так, будто ждал этого вопроса.

— Тогда Мартин снова назовёт всё несчастным случаем.

Я открыл чемодан. Внутри лежала последняя кассета. Мы поехали в кабинет Ричарда и включили её там, при следователе.

На записи был голос Мартина, молодой и самоуверенный.

— Она всё равно собиралась уйти, — говорил он. — А деньги достались бы ей. Я просто ускорил то, что должно было произойти.

Голос Эзры дрожал.

— Ты убил собственную сестру.

— Я сделал то, что должен был сделать. И если ты расскажешь, мальчишка исчезнет так же, как она.

Я слушал, как человек произносит угрозу мне, когда мне было всего два года. Слушал собственную историю со стороны и впервые понял: моё детство было построено не на случайности, а на чужом страхе.

Я выключил запись.

В кабинете никто не двигался.

— Он знал, что Эзра мой отец? — спросил я.

— Да, — ответил следователь. — И поэтому следил за ним все эти годы.

Через два дня я вернулся в дом Эзры за вещами. В гостиной часы остановились на без десяти три. На кухонном столе стояла одна чашка, а рядом лежала банка абрикосового варенья, которую я купил ему в последнее воскресенье.

Я открыл его спальню.

Комната была почти пустой. На стене остался светлый прямоугольник от снятой фотографии. В шкафу висел коричневый кардиган, а на полке лежала вторая половина медного колокольчика — маленький язычок, который Эзра так и не успел вставить.

Я сел на кровать и впервые позволил себе заплакать.

Не о наследстве.

Не о Мартине.

О двенадцати годах, в которых мой отец был рядом, а я не знал, как его назвать.

Следствие длилось почти пять месяцев.

Нашли старые документы страховой компании, записи телефонных разговоров и механика, которому Мартин когда-то заплатил за молчание. Оказалось, он не только убил Хелен. Он годами присваивал её деньги и следил за Эзрой, чтобы тот не передал доказательства мне.

Суд начался в ноябре.

Мартин пытался выглядеть больным и растерянным. Его новый адвокат заявил, что запись могла быть подделана.

Тогда следователь включил её в зале суда.

— Ты убил собственную сестру, — произнёс голос Эзры.

— Я сделал то, что должен был сделать, — ответил молодой Мартин.

В зале стало так тихо, что я услышал, как кто-то уронил ручку.

Мартин сидел в нескольких метрах от меня. Он слышал себя самого — без старости, без оправданий, без возможности спрятаться за болезнью.

Его лицо стало серым.

Он повернул голову ко мне.

— Энтони, я не хотел, чтобы всё так вышло.

— А как ты хотел?

Он открыл рот, но не нашёл ответа.

Приговор вынесли в тот же день: пожизненное заключение за убийство и дополнительные годы за подделку документов и угрозы.

Я не почувствовал радости.

Только усталость.

После суда Ричард передал мне ключи от дома Эзры и папку с документами.

— Теперь это ваше.

— Нет, — сказал я. — Дом будет продан. Деньги пойдут в фонд помощи людям, чьи старые дела никто не захотел пересматривать.

— Эзра бы одобрил.

— Он бы сказал, что я слишком много думаю.

Ричард улыбнулся.

— А потом налил бы вам кофе.

Через несколько месяцев я переехал в маленький город у озера. Снял квартиру над булочной и устроился работать в мастерскую по ремонту мебели. По утрам пахло дрожжами и древесной стружкой, а по воскресеньям я всё ещё покупал молоко, хлеб и банку абрикосового варенья.

Только теперь относил их не одному старику, а соседке с верхнего этажа, которая плохо ходила после операции.

— Вы не обязаны, — сказала она однажды.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я достал из кармана медный колокольчик.

— Чтобы кто-то знал: он не один.

Я вставил в него язычок, который нашёл у Эзры. Колокольчик зазвенел неровно, немного хрипло, но живо.

По воскресеньям ко мне приходила моя племянница Лиза. Она рисовала за кухонным столом и задавала вопросы, на которые взрослые обычно отвечают слишком осторожно.

— Дядя Энтони, твой папа был хорошим?

Я посмотрел на рисунок. На нём были два дома, соединённые жёлтой дорожкой, а между ними стоял маленький человек с медным колокольчиком.

— Он ошибался, — сказал я. — Но он старался исправить свои ошибки.

— А тот плохой человек?

— Он сам выбрал, кем стать.

Лиза задумалась и продолжила рисовать.

Первый снег выпал в декабре. Я стоял у окна мастерской и смотрел, как белые хлопья ложатся на ступени. В кармане звякнул колокольчик.

В тот вечер пришло письмо от Мартина.

Он писал, что раскаивается. Что тюрьма заставила его всё понять. Что я должен приехать и выслушать его, потому что мы всё-таки семья.

Я дочитал до конца, сложил лист и убрал его в ящик.

Через неделю пришло второе письмо.

В нём была фотография моей матери, вырванная из старого альбома. На обороте Мартин написал: «Ты никогда не узнаешь всей правды».