ЧАСТЬ 4 — Я нашёл своих младенцев в руках незнакомой официантки, а человек, которому доверял, потребовал немедленно её арестовать — и побледнел

ЧАСТЬ 4

Я помнил эту фотографию.

Вернее, думал, что помнил.

На ней мы с Клэр стояли у окна частной клиники за три недели до родов. Я держал её за плечи, она улыбалась, а за стеклом шёл первый снег. Но на снимке, который прислал неизвестный, между нами виднелся человек в белом халате.

Я не узнавал его.

— Кто это? — спросил я.

Эмма наклонилась к телефону.

— Доктор Артур Белл. Он работал в той клинике.

Доктор Миллер резко поднял голову.

— Белл умер пять лет назад.

— Тогда кто отправил фотографию? — спросил Мартин.

Ответ пришёл почти сразу.

«Тот, кто знает, что случилось в операционной».

Виктора привезли на ферму под охраной, потому что полицейская машина застряла у северных ворот. Он был без пальто, в наручниках, с грязью на брюках. Но даже теперь пытался выглядеть хозяином положения.

— Даниэль, ты совершаешь огромную ошибку, — сказал он.

— Ты дал Софи опасный препарат.

— Я спасал компанию от твоей слабости.

— Ты украл медальон Клэр.

— Чтобы заставить тебя открыть старый архив.

— Ты похитил Грейс.

Виктор усмехнулся.

— Я забрал её на несколько минут. Если бы хотел причинить вред, ты бы уже не держал её на руках.

Я посмотрел на Грейс. Она спала у Эммы на плече, уткнувшись лицом в её разорванную форму.

— Ты уничтожил записи камер.

— Я убирал ложные следы.

— Чьи?

Виктор сделал шаг вперёд, но Мартин остановил его.

— Ещё одно движение — и ты окажешься на полу.

Виктор впервые потерял спокойствие.

— Вы все не понимаете. Даниэль не тот, кем себя считает.

— Тогда объясни, — сказал я.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Спроси у своей жены.

В комнате стало тихо.

Я достал телефон и включил запись, которую Мартин нашёл на втором устройстве Виктора. Сначала звучал его голос, потом голос женщины.

— Если девочки умрут, Даниэль подпишет всё, — говорил Виктор.

— А если он узнает о результате анализа? — спрашивала женщина.

— Он ничего не узнает. Клэр умерла, доктор Белл мёртв, а я позабочусь о бумагах.

— Но медальон?

— Девочка найдёт его. Девочки всегда тянутся к вещам матери.

Виктор замолчал.

Я услышал собственный голос из старой записи, которую никогда прежде не слышал:

— Клэр, я не понимаю, зачем ты назначила этот анализ.

— Потому что Виктор сказал, что девочки не твои, — ответила Клэр. — Но я хочу услышать правду не от него.

Потом раздался голос доктора Белла:

— Господин Уитмор, результаты готовы. Все три девочки ваши дочери. У них одна биологическая мать — Клэр.

Я прикрыл глаза.

Это было доказательство, которое Виктор пытался уничтожить.

И одновременно — не вся правда.

В записи Клэр продолжала:

— Даниэль, если я не выйду из этой клиники, не верь заключению о естественной смерти. Белл сказал, что видел Виктора возле моей палаты с флаконом лекарства.

Эмма зажала рот рукой.

Мартин медленно повернулся к Виктору.

— Ты убил её?

Виктор молчал.

— Ты убил мою жену? — повторил я.

Он поднял глаза.

— Я не собирался. Она всё усложняла. Доля компании должна была перейти тебе, а потом — фонду. Ты собирался отдать всё детям. Мне пришлось сделать так, чтобы ты остался один и зависел от меня.

Я почувствовал не ярость, а пустоту.

Клэр умерла не из-за осложнений родов. Она умерла, потому что доверяла человеку, которому доверял я.

Полицейские увели Виктора. На крыльце он ещё кричал, что без него ферма развалится, что я ничего не умею, что все сотрудники уйдут.

Я не ответил.

Через час позвонил его адвокат.

— Мой клиент требует немедленной встречи.

— Встреча будет в присутствии следователя.

— Вы разрушаете репутацию уважаемого человека.

— Он сам записал, как разрушал мою семью.

— Господин Уитмор, если вы продолжите, ваши дети могут пострадать от скандала.

— Мои дети пострадали из-за него. Больше я никого не буду от них защищать.

Адвокат повесил трубку.

Через десять минут позвонил управляющий банком. Затем главный бухгалтер. Потом трое сотрудников, которые признались, что Виктор заставлял их подписывать поддельные отчёты.

Он годами готовил себе путь к власти.

Но каждый его шаг теперь был записан.

Самое тяжёлое произошло вечером, в комнате охраны. Мартин включил полную запись разговора Виктора у электрического щита.

— Ещё одна лихорадка, и они не выживут, — говорил Виктор. — Когда дети умрут, Уитмор подпишет всё.

Я стоял у стены и слушал собственный приговор, который кто-то вынес моим дочерям.

Эмма вошла тихо.

— Вам не обязательно это слушать.

— Обязательно. Я слишком долго позволял ему говорить за меня.

— Вы не виноваты в том, что доверяли.

Я посмотрел на неё.

— Я виноват в том, что не замечал, как ты пыталась предупредить меня.

— Вы заметили. Просто слишком поздно.

Её слова не были обвинением. От этого они ранили сильнее.

На следующее утро я пошёл в детскую. Три кроватки стояли у окна. Софи спала спокойно. Лили держала пальцами край одеяла. Грейс лежала в той самой куртке Эммы, которую та сняла в амбаре.

На полу осталась одна соломинка, зацепившаяся за подкладку.

Я поднял её и положил на подоконник.

Рядом лежала фотография Клэр. На ней она улыбалась, придерживая ладонью живот. Я впервые посмотрел не на лицо, а на её глаза.

Она знала.

И всё равно пыталась оставить мне путь к правде.

Через шесть недель Виктору предъявили обвинения в покушении на убийство, похищении ребёнка, подделке документов и убийстве Клэр. Его признали виновным после того, как лаборатория подтвердила состав препарата, а суд получил записи с камер, телефон и архив клиники.

Мартин сохранил работу.

Но уже не в качестве начальника охраны. Он стал руководителем фонда имени Клэр, который я создал для семей, потерявших кормильца.

Эмма отказалась от денег, когда я предложил ей оплатить учёбу.

— Я не хочу, чтобы вы думали, будто покупаете мою помощь, — сказала она.

— Я хочу, чтобы ты получила возможность выбирать.

Она долго смотрела на меня.

— Тогда я согласна.

Через четыре месяца она поступила в медицинский колледж. По вечерам продолжала приходить к девочкам и петь ту самую колыбельную. Теперь у неё была отдельная комната в доме, но она всё равно иногда засыпала в кресле рядом с кроватками.

Однажды в начале марта Грейс впервые самостоятельно произнесла слово.

Я сидел на кухне и чинил деревянную игрушку, когда услышал её голос:

— Ма-ма.

Я замер.

Эмма стояла у окна с кружкой чая. Она не шевельнулась.

— Она сказала это тебе, — прошептал я.

— Нет, — ответила Эмма. — Она сказала это о своей маме.

Мы оба посмотрели на фотографию Клэр.

Я не стал поправлять дочь.

Пусть у неё будет мать, которую она сможет любить, даже если никогда не узнает её голоса.

Весной в городе распустились яблони. Я вернулся к работе, но больше не запирался в кабинете до ночи. По утрам сам кормил девочек, путал бутылочки, смеялся, когда Лили размазывала кашу по моему галстуку.

Ферма изменилась.

Мы заменили отопление в детской. Установили новую систему наблюдения. Открыли маленькую столовую для работников, чтобы Эмма больше никогда не возвращалась домой пешком в метель после двойной смены.

Я больше не пытался жить так, будто Клэр просто исчезла из моей жизни.

Я говорил о ней.

Сохранял её рецепты.

Показывал дочерям фотографии.

Однажды в июне мне пришло письмо от Виктора из тюрьмы.

Он писал, что раскаивается. Что всё произошло из-за страха. Что мы могли бы снова стать семьёй. Что он может рассказать ещё многое, если я соглашусь приехать один.

Я прочитал письмо до конца.

Потом ответил всего одной строкой:

«Я больше не буду приходить туда, где моих детей пытались отнять».

И не стал ждать нового письма.

В тот вечер пошёл первый тёплый дождь. Я вышел во двор, а три девочки спали в коляске под навесом. На ручке коляски висела куртка Эммы — та самая, что спасла их в амбаре.

Я достал из кармана маленькую стеклянную банку. В ней лежала соломинка, которую поднял с пола детской в ночь, когда узнал всю правду.

Положил её рядом с курткой.

Потом накрыл дочерей пледом и посмотрел на свет в окне дома.

Клэр больше не могла петь им колыбельную.

Но теперь её слышали.