ЧАСТЬ 4

…Эти слова заставили меня забыть о боли, слабости и страхе за саму себя.

— Он жив? — спросила я.

— Пока да. Но пожарные не смогли его допросить.

Итан рванулся к двери.

— Я должен туда ехать.

Охранник удержал его за плечо.

— Вы никуда не поедете.

— Вы не понимаете! Если это Нолан, ему нельзя оставаться там!

— Вы только что пытались подменить биологический образец, — холодно сказал Томас. — Теперь ваши передвижения определяет следователь.

Итан посмотрел на меня.

— Эмили, скажи им, что я хотел защитить вас.

Я впервые не почувствовала желания оправдать его.

— Ты мог рассказать мне правду.

— Ты бы не поверила.

— Я поверила бы тебе, если бы ты не сделал из рождения нашей дочери ловушку.

Он открыл рот, но не нашёл ответа.

Через двадцать минут в палату вошли два следователя. Один забрал папку с результатами, другой поговорил с Томасом. Меня перевели в отдельную комнату под охраной, а Аддисон поставили рядом со мной.

Итан звонил десять раз.

Я не ответила ни на один звонок.

Потом позвонил его адвокат.

— Миссис Миллер, ваш супруг утверждает, что вы подверглись опасности из-за действий третьих лиц. Он просит, чтобы вы подтвердили, что анализ был частью его попытки защитить семью.

— Он добавил чужую ДНК в образец и собирался забрать ребёнка.

— Вы уверены, что правильно поняли ситуацию?

— Я слышала его разговор на записи.

На другом конце повисла пауза.

— В таком случае я больше не могу представлять его интересы без дополнительных разъяснений.

Это был первый человек за последние три дня, который отказался спасать Итана от последствий его поступков.

Утром следователь показал мне запись с камеры.

Я сидела в маленькой комнате для бесед. На столе стоял бумажный стакан с остывшим кофе, а под ним расплывалось коричневое пятно.

На экране Итан входил в служебное хранилище.

— Если анализ покажет чужую ДНК, она потеряет право на ребёнка, — говорил он по телефону. — Я заберу Аддисон и уеду.

— Вы узнаёте голос? — спросил следователь.

Я кивнула.

— Это мой муж.

— Вы слышите, чтобы он говорил под давлением?

— Нет.

Запись продолжилась.

— Она будет думать, что я предал её, — сказал Итан. — Но потом поймёт, что я спас её от Нолана.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно перестаёт ждать объяснений.

Это был его голос.

Его дыхание.

Его решение.

Он не ошибся. Он планировал.

Следователь остановил запись.

— Вам тяжело?

— Да.

— Хотите продолжить?

Я посмотрела на фотографию Аддисон в прозрачной папке.

— Да.

Через два дня врачи разрешили мне выписаться. Итану предъявили обвинение в подделке медицинского материала, незаконном проникновении в служебную зону и попытке вывезти ребёнка без согласия матери.

Но история с домом на Кленовой улице ещё не закончилась.

Человек, найденный в доме, оказался Ноланом Ривзом. Он выжил, хотя получил ожоги рук и лёгких. Женщина с фотографии была не его матерью, а частным сыщиком, который много лет искал его для людей, связанных с незаконными усыновлениями.

Нолан рассказал, что Итан нашёл его месяц назад.

Он не собирался спасать меня.

Он хотел использовать старую историю усыновления, чтобы заставить меня бояться и зависеть от него. Он говорил Нолану, что у него есть доказательства, будто больница украла ребёнка. А затем решил подмешать его клетки в образец, чтобы создать видимость измены и получить единоличную опеку над Аддисон.

Но Нолан испугался и отправил мне сообщение.

Итан узнал об этом.

Дом загорелся той же ночью.

Следователи не нашли доказательств, что пожар устроил сам Итан, поэтому ему не предъявили это обвинение. Но выяснилось, что именно он передал Нолану адрес дома и знал, что за ним следят.

Он продолжал утверждать, что хотел защитить семью.

Я больше не спорила.

Иногда человек произносит красивое слово так часто, что оно становится пустым.

Через шесть недель состоялось первое слушание по делу об опеке.

Итан вошёл в зал с новым адвокатом. Он был бледным, похудевшим и держал руки перед собой, будто боялся, что они снова выдадут его.

— Эмили, — сказал он у двери.

Я остановилась.

— Я хочу поговорить.

— Говори.

— Я любил тебя.

— Возможно.

Он вздрогнул.

— Почему ты говоришь так, будто это ничего не значит?

— Потому что любовь не даёт права ломать другого человека.

— Я был напуган.

— Тогда надо было сказать: «Мне страшно».

— Ты бы осталась?

Я посмотрела на его руки.

— Я бы осталась рядом. Но не рядом с ложью.

Он ничего не ответил.

Суд установил, что Аддисон остаётся со мной. Итан получил право на встречи только под наблюдением, после психологической экспертизы и при условии, что не будет обсуждать с ребёнком обвинения против матери.

Он не улыбнулся.

Я тоже.

Когда мы вышли из здания, шёл первый снег.

Я держала Аддисон в переноске, а Линда несла сумку с детскими вещами. На дне сумки лежал тот самый браслет с металлическим якорем. Его нашли в больничном контейнере и вернули мне как вещественное доказательство.

Я долго не могла к нему прикоснуться.

Потом взяла.

Он был холодным.

Но это был всего лишь предмет. Не обещание. Не память о человеке, которым Итан притворялся.

Через три месяца я переехала в небольшой город на берегу Миссисипи. Сняла квартиру над книжным магазином, устроилась помощницей в детскую библиотеку и научилась просыпаться ночью не от тревоги, а от тихого сопения Аддисон.

Каждое утро я открывала окно на кухне. Внизу звенел колокольчик над дверью магазина, пахло свежим хлебом из соседней пекарни, а по тротуару шли люди, которые ничего не знали о моей прежней жизни.

Это было прекрасно.

Аддисон росла быстро. В семь месяцев она уже ползала по ковру, хватала мои книги и сердито кричала, если я забирала их обратно.

Однажды я показала ей рисунок, который она сделала восковыми мелками. На листе были жёлтый круг, зелёная клякса и чёрная линия, похожая на мост.

— Это что? — спросила я.

Аддисон посмотрела на меня и засмеялась.

Я решила, что это дом.

Мой дом.

В тот вечер пришло сообщение от Итана.

«Я прошёл обследование. Я меняюсь. Позволь мне увидеть её без наблюдения. Я больше не тот человек».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила: «Ты можешь увидеть Аддисон в установленное время и только по правилам суда. Я не буду возвращаться к браку».

Он написал почти сразу: