ЧАСТЬ 4

— Кто это? — спросила я.

Павел не ответил сразу.

Он перевернул договор и показал мне последнюю страницу.

В графе покупателя стояло имя Ласло Варги — бывшего делового партнёра моего отца. Именно его отец когда-то обвинил в хищении денег из семейной фирмы. После этого Варги исчез из города, но, как выяснилось, не исчез из нашей жизни.

— Он хочет купить дом? — прошептала я.

— Он хочет получить его за треть стоимости, — сказал Павел. — И, судя по всему, знает, что подпись поддельная.

Мой телефон снова зазвонил.

На этот раз звонил Габор.

Я включила громкую связь.

— Где ты? — спросил он.

— У юриста.

Тишина длилась три секунды.

— Ты всё усложняешь.

— Вы пытались продать мой дом.

— Я пытался спасти семью.

— От чего?

— От твоей истерики, от долгов, от того, что ты не умеешь быть женой.

Павел поднял палец, показывая, чтобы я не перебивала.

— Ты должна вернуться и подписать согласие, — продолжил Габор. — Если не подпишешь, я подам заявление в службу защиты детей.

— На каком основании?

— Лили сама рассказывает, как ты кричишь на неё.

Я закрыла глаза. Передо мной возникло лицо дочери и её маленькие пальцы, сжимающие жёлтую утку-таймер.

— Лили будет говорить с детским психологом, — сказала я. — А ты — с полицией.

— Ты не понимаешь, с кем связалась.

— Нет, Габор. Это ты не понял, с кем жил.

Он бросил трубку.

Через час Павел подал заявление о подделке документов и добился временного запрета на любые действия с домом. Нотариус письменно сообщил о подозрительной доверенности. Камеры из подъезда и нашего коридора сохранили на отдельный носитель.

Но Габор ещё не знал, что хуже всего для него было не заявление.

В тот же вечер Павел отправил запись его разговора адвокату, которого Габор нанял для сделки. Через двадцать минут адвокат перезвонил.

— Я отказываюсь представлять вашего супруга, — сказал он. — Он скрыл от меня наличие видеозаписи и сообщил недостоверные сведения о собственности.

— Он знает? — спросила я.

— Пока нет. Но завтра он узнает.

Утром мы вернулись домой вместе с полицейским и Павлом. Было девять часов. На кухне пахло вчерашним супом, а жёлтая утка стояла на подоконнике, мокрая от дождя.

Габор открыл дверь и побледнел.

— Что здесь происходит?

— Вы имеете право собрать личные вещи, — сказал полицейский. — Остаться в доме вы не можете.

Илона выбежала из гостиной.

— Это безумие! Эстер разрушает семью!

Павел протянул ей копию заявления.

— Семью разрушили не документы.

— Она всё подстроила! — крикнул Аттила.

— Тогда вам будет легко это доказать, — ответил полицейский.

Габор смотрел на меня, будто ждал, что я отступлю.

— Ты правда выгонишь меня?

Я посмотрела на его руки. Когда-то они держали Лили на первом утреннике. Теперь одна из них нервно мяла край собственной рубашки.

— Я не выгоняю тебя из семьи, Габор. Ты сам вышел из неё, когда решил превратить меня во врага.

Он опустил взгляд.

В полдень Павел поставил запись на телевизоре. В комнате сидели Габор, Илона и Аттила. На экране они увидели себя — не такими, какими привыкли казаться другим, а настоящими.

— Если Эстер не подпишет, мы скажем, что она не справляется, — произнёс с экрана Габор.

В гостиной стало тихо.

Он услышал собственный голос и отшатнулся.

— Это смонтировано, — сказал он.

Павел нажал на экран.

— Вот исходный файл. А вот данные камеры.

Илона закрыла лицо ладонями.

Аттила перестал улыбаться.

Габор смотрел на себя самого, будто впервые увидел чужого человека.

— Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко, — пробормотал он.

— Но ты каждый день делал следующий шаг, — сказала я.

Он ничего не ответил.

Полиция забрала поддельную доверенность, телефон и папку с документами. Через несколько недель экспертиза подтвердила подделку подписи. Варги исчез ещё до того, как его вызвали на допрос, но его нашли в другом городе. Сделка была отменена.

Аттила получил обвинение за мошенничество и невыплату долга. Илона уехала к сестре, потому что больше не могла жить у нас. Габору суд запретил приближаться к дому до окончания разбирательства.

Я не радовалась этому.

Я просто впервые за два месяца уснула без страха, что утром проснусь уже чужой в собственной жизни.

Комната Лили снова стала её комнатой. Я сняла с дивана покрывало, под которым спал Аттила, и выбросила пустые банки. В шкафу нашла фотографию, на которой мы с Габором улыбались у моря. Я не порвала её. Просто убрала в коробку.

На дне шкафа лежала жёлтая утка-таймер.

Её пластмассовый клюв был поцарапан, а стрелка остановилась на двадцати минутах — ровно столько, сколько Лили обычно рисовала перед сном.

Через три месяца мы переехали в небольшую квартиру рядом с парком. Я вернулась к работе, поставила на стол чашку с рисунком Лили и каждое утро провожала её в садик пешком.

Мы больше не торопились.

По субботам покупали булочки с маком, а потом кормили уток у пруда. Лили научилась завязывать шнурки и однажды спросила:

— Мам, теперь у нас никто не будет командовать?

Я присела перед ней.

— Теперь мы всегда будем разговаривать друг с другом. И никто не сможет заставить нас жить в страхе.

Она подумала и кивнула.

Первый снег выпал в ноябре. Лили приклеила к окну бумажные звёзды, а я достала из коробки старую жёлтую утку. Поставила её на полку рядом с фотографией нас двоих.

Вечером пришло сообщение от Габора.

«Я всё понял. Дай мне увидеть Лили. Я изменился. Мы можем начать сначала».

Я долго смотрела на экран.

Когда-то я бы ответила сразу. Объяснила бы, что он сделал не так. Убедила бы его обратиться за помощью. Спасала бы его от последствий его решений, как спасала всех вокруг.

Но теперь в комнате было тихо. За окном падал снег. На полке блестела маленькая пластмассовая утка.

Я написала:

«Лили в безопасности. Я тоже. Возвращаться нам некуда».

И удалила сообщение.

Через неделю Габор прислал письмо. Потом ещё одно. В последнем он просил хотя бы оставить ему фотографию, где мы вместе.

Я положила фотографию в коробку и не ответила.

Некоторые двери закрываются не потому, что человек перестал любить.

А потому, что наконец начал себя слышать.

В воскресенье Лили завела таймер и поставила его на кухонный стол.

— Мама, через двадцать минут будут булочки, — сказала она.

Я улыбнулась.

— Тогда у нас есть целых двадцать минут счастья.