ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, кто её привёз.

В прихожей хлопнула дверь.

Лили стояла на коврике в одном жёлтом сапожке. Второй держал в руке Аттила. На боку оставалась моя маленькая красная божья коровка, пришитая неровными стежками.

— Она упала во дворе, — быстро сказал он. — Мы отвезли её показать врачу.

— Без меня?

— Ты была занята своими обвинениями, — бросила Илона.

Я присела перед дочерью.

— Лили, тебе больно?

Она покачала головой, но не посмотрела мне в глаза.

Габор достал телефон.

— В клинике сказали, что всё нормально. Не нужно устраивать ещё одну сцену.

Юдит резко протянула руку.

— Покажите сообщение.

— Это личное.

— Нет, если оно касается ребёнка и используется против её матери.

Габор отступил.

В этот момент зазвонил мой телефон. Номер был незнакомым.

— Госпожа Эстер? Это доктор Надь. Я должна уточнить: Лили привозил не ваш муж. Её привела Илона и сказала, что вы оставили ребёнка без присмотра. Но осмотр показал только старый синяк на колене. Мы вызвали вас, потому что её показания вызвали сомнения.

Я закрыла глаза.

Слишком много лжи.

Слишком много людей, которые говорили от моего имени.

— Доктор, пожалуйста, сохраните все записи посещения. Мы приедем сейчас.

— Уже передала документы вашему адвокату.

Габор услышал это и вырвал телефон из моей руки.

— Ты не понимаешь, что делаешь! Если поднимешь шум, Лили заберут у всех нас!

Я забрала телефон.

— Нет. У тебя заберут возможность продолжать это.

Он позвонил своему адвокату прямо из кухни. Мы слышали каждую реплику, потому что он включил громкую связь.

— Мне нужно срочно отменить заявление, — сказал Габор.

— Вы подписывали его добровольно? — спросил адвокат.

— Да, но я не знал всех обстоятельств.

— Тогда я не могу вас представлять. После записи и документов это уже не семейный спор.

Связь оборвалась.

Габор несколько секунд смотрел на погасший экран.

Потом зазвонил телефон Илоны.

Она ответила и сразу побледнела.

— Кто это?

Юдит выхватила взглядом экран.

— Следователь по экономическим преступлениям?

Илона сбросила вызов.

Телефон зазвонил снова.

На этот раз она не ответила.

Через час мы сидели в кабинете следователя. На столе лежали распечатка записи, копия поддельного договора, заявление об опеке и заключение врача. Габор сидел рядом со мной, но между нашими стульями будто пролегла пропасть.

Следователь включил аудиозапись.

— А если она догадается?

В маленькой комнате прозвучал голос Габора. Он говорил это вечером, когда думал, что я сплю.

— После заявления она сама уедет. Главное, чтобы дом пока не продала.

Я знала эти слова, но услышать их со стороны оказалось страшнее. Габор тоже услышал. Он опустил голову.

— Я хотел только занять деньги, — сказал он.

— Вы хотели лишить жену дома и ребёнка, — ответил следователь.

Илона вдруг ударила ладонью по столу.

— Это всё Эстер! Она разрушила семью своими записями!

— Нет, — тихо сказала я. — Семью разрушили ваши решения.

Аттила подписал признание первым. Он рассказал, что Илона уговорила его фотографировать Лили во время истерик и отправлять снимки в службу опеки как доказательство плохого обращения. Габор признался в заявлении и попытке получить кредит.

Их не арестовали в тот день. Но им запретили приближаться к дому и Лили до окончания расследования. Илона плакала в коридоре, а Габор всё повторял, что я должна дать ему шанс.

Я не ответила.

Через три дня суд временно оставил Лили со мной, а заявление об опеке отклонили. Потом экспертиза подтвердила подделку подписи. Кредитную сделку аннулировали. Илоне предъявили обвинение в подстрекательстве к мошенничеству и распространении ложных сведений, Аттиле — в участии в подделке документов. Габор признал вину и подписал соглашение о разводе.

Самым трудным был не суд.

Самым трудным оказался вечер, когда мы собирали его вещи.

Габор стоял в гостиной с картонной коробкой в руках.

— Я любил тебя, — сказал он.

— Возможно.

— Почему ты не простишь меня?

Я посмотрела на него.

— Потому что ты просишь простить не ошибку. Ты просишь меня снова стать человеком, который спасает тебя от твоих поступков.

Он отвернулся.

На полке осталась фотография с нашей свадьбы. Я сняла её и поставила лицом к стене.

Потом закрыла пустую комнату, где девять недель стоял диван Аттилы. На подлокотнике остался круг от его жестяных банок. Я отмыла его сама, медленно, пока дерево не стало прежним.

В спальне Габора я нашла под кроватью детский рисунок. Лили нарисовала дом, солнце и троих людей. У одного человека не было лица.

— Это кто? — спросила я.

— Папа, — ответила она. — Я не знала, какое ему нарисовать.

Я прижала дочь к себе.

— Ты можешь не рисовать никому лицо, пока не захочешь.

Прошло шесть недель.

Илона уехала к сестре в другой город. Аттила устроился на работу в мастерскую и прислал через адвоката заявление о том, что готов сотрудничать со следствием. Габор переехал в съёмную комнату и видел Лили только по решению суда, в присутствии специалиста.

Я снова начала работать из дома.

По утрам варила Лили какао в той самой кружке, которую Илона спрятала на верхней полке. Мы ходили в детский сад пешком, считали голубей и наступали только на светлые плитки.

В октябре выпал первый снег.

Лили выскочила во двор, подняла лицо к небу и закричала:

— Мама, смотри! Дом снова наш!

Я засмеялась. Впервые за много месяцев — не из вежливости и не от усталости.

В тот же вечер пришло сообщение от Габора.

«Я понял, как сильно ошибся. Давай встретимся. Ради Лили. Я могу всё исправить».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Ради Лили я буду сохранять спокойствие. Но возвращаться в ту жизнь не буду».

Больше он не писал.

Перед сном я поставила у двери два жёлтых сапожка. На одном всё ещё держалась красная божья коровка.

Теперь она смотрела не назад.