ЧАСТЬ 4 — Я приехала на праздник мужа с подарком дочери, но его секретарша сказала одну фразу — и он перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— В детской комнате что? — спросила я.

Виктор не ответил сразу. Он выключил громкую связь и отошёл к окну. За стеклом блестел ночной город, а на мокром асфальте расплывались красные огни машин.

— В доме есть скрытая камера, — сказал он наконец. — Её установили три месяца назад. Диего утверждал, что это система безопасности. Но запись шла не только с входной двери.

У меня похолодели пальцы.

— Где она стояла?

— В комнате Софии.

Диего резко поднял голову.

— Это ложь.

— Камера была спрятана в детекторе дыма, — ответил Виктор. — Записи уже передали следователю. На них видно, как ты несколько раз заходил в комнату, открывал шкафы и фотографировал документы Валерии.

— Я искал договоры компании.

— В комнате ребёнка?

Диего открыл рот, но не нашёл ответа.

Через пять минут в переговорную вошли двое полицейских. На их куртках блестели капли дождя. Один представился следователем Рамиресом и попросил всех оставаться на местах.

— Господин Диего, вы подозреваетесь в незаконном использовании средств, подделке финансовых документов и вмешательстве в личную жизнь ребёнка.

— Это семейный конфликт, — процедил Диего.

— Семейный конфликт не даёт права тайно снимать несовершеннолетнюю.

На столе лежало картонное ожерелье Софии. Она всё ещё держала его в руках, и маленькие пластмассовые бусины звенели всякий раз, когда она шевелилась.

Диего посмотрел на дочь.

— София, скажи им, что я никогда не хотел тебе навредить.

Она спряталась за моё плечо.

— Не разговаривай с ней, — сказала я.

— Валерия, ты разрушаешь нашу семью.

— Семью разрушает не тот, кто включает свет.

На лестнице Диего попытался остановить Андрея.

— Вы мой адвокат. Вы обязаны мне помочь.

Андрей снял очки и протёр их салфеткой.

— Я был вашим представителем по деловым договорам. С этого момента вы должны искать другого защитника.

— Я заплачу вдвое.

— После сегодняшнего вечера у вас может не остаться денег на это.

Диего впервые услышал собственные слова со стороны. Следователь включил запись, где он говорил в кабинете:

— Валерия ничего не понимает. Её семья нужна мне только до тех пор, пока я не стану достаточно сильным.

В комнате стало тихо.

Диего слушал себя, не моргая. Когда запись закончилась, он попытался усмехнуться, но лицо не подчинилось.

— Это разговор без контекста.

— Контекстом будет весь архив, — ответил следователь.

Его увели около полуночи. Лусия осталась у окна с Томасом. Она плакала молча, а мальчик держал её за руку.

— Я не знала, что он женат, — сказала она.

— Теперь вы знаете, — ответила я. — Заберите сына и не возвращайтесь к нему.

Виктор отвёз нас домой в два часа ночи. София уснула на заднем сиденье, прижав ожерелье к груди. Я смотрела на её отражение в стекле и думала, что ещё утром боялась расстроить Диего.

Первое, что я увидела дома, была пустая детская. Детектор дыма лежал на полу, расколотый пополам. В шкафу не хватало папки с моими личными документами.

— Он забрал её, — сказала я.

— Нет, — ответил Виктор. — Следователь нашёл копию в машине Диего.

Через час пришло сообщение с неизвестного номера: «Если ты подпишешь передачу компании, София больше никогда не увидит отца».

Я перечитала его дважды.

Потом позвонила Рамиресу.

— Это угроза? — спросил он.

— Теперь уже да.

На следующий день Диего официально задержали. Его счета заморозили, а управление компанией перешло к независимому совету фонда. Лусия подала заявление о признании отцовства Томаса и уехала к сестре в Монтеррей. Она больше не отвечала на звонки Диего.

В суде я сидела не рядом с Виктором, а рядом с Софией. Дочка надела голубое платье и спрятала картонное ожерелье в карман. Когда судья спросила, хочу ли я продолжать обвинение, я посмотрела на Диего.

Он выглядел старше на десять лет.

— Я хочу только, чтобы он больше не мог использовать страх против нашей дочери, — сказала я.

Диего получил наказание за финансовые преступления и незаконную запись. Компанию он потерял. Дом пришлось продать, чтобы покрыть долги, а деньги фонда вернулись тем, кому принадлежали.

Я не почувствовала радости.

Только усталость, похожую на тишину после грозы.

Через три месяца мы с Софией переехали в Керетаро. Я стала руководить небольшим отделом семейного фонда, который когда-то казался мне клеткой. Теперь это была моя работа, а не фамильная обязанность. По утрам я варила кофе, открывала окна и слышала, как София спорит с соседским котом.

Она снова начала рисовать.

На одном рисунке были мы вдвоём, жёлтый дом и большое солнце. Диего она не нарисовала. Я не стала спрашивать почему.

В ноябре выпал первый снег. София приклеила к окну бумажную звезду и сказала:

— Мам, теперь у нас будет настоящий праздник?

— Будет, — ответила я. — И никто не заставит нас ждать у чужого лифта.

В тот же вечер пришло письмо от Диего. Он писал, что прошёл лечение, всё понял и хочет увидеть дочь. В конце добавил: «Я всё ещё люблю тебя».

Я показала письмо Виктору.

— Ответишь?

— Да.

Я написала всего одну фразу: «София встретится с тобой только там и тогда, когда это разрешит специалист и когда ей самой этого захочется».

Диего прислал ещё семь сообщений. Потом позвонил. Я не взяла трубку.

Через неделю он больше не писал.

В декабре мы украшали маленькую ёлку в новой квартире. София достала из коробки своё картонное ожерелье. Бумажные сердца помялись, блёстки осыпались, а буквы почти стёрлись.

— Его можно починить, — сказала она.

— Конечно.

Мы заменили порванную ленту жёлтым шнурком, который купили на рынке. София нанизала бусины сама, очень сосредоточенно, высунув кончик языка.

Потом она надела ожерелье мне на шею.

— Теперь оно для тебя.

Я коснулась пальцами неровного картона и впервые за много месяцев не почувствовала боли.

Только тепло.

За окном падал снег, а в комнате пахло мандаринами и клеем.

Я больше не ждала, что кто-то выберет нас.

Я выбрала нас сама.