ЧАСТЬ 4

Я не успела спросить, кто получил приказ.

Капитан уже говорил по второму телефону.

— Всем постам: срочно установить связь с машиной Савченко. Перекрыть горный участок. Нужна медицинская бригада и полиция.

За окнами мостика вспыхивали белые полосы дождя. Яхта скрипела, будто сопротивлялась шторму, а Андрей стоял у стола, прижав ладонь к краю карты.

— Сергей, — сказала я в телефон, — отправьте материалы не только полиции. Позвоните в службу спасения и моему отцу на спутниковый номер.

— Уже отправляю. И ещё, Елена… ваш аварийный пакет содержал не только записи.

— Что ещё?

— Заверенное распоряжение о немедленной блокировке всех доверенностей Андрея и его родителей. Оно вступило в силу в момент, когда вы сообщили о попытке убийства.

Виктор резко повернулся.

— Ты не могла этого сделать!

— Могла. И сделала.

— Ты разрушила семью из-за приступа истерики!

Капитан забрал у него телефон.

— Ваша семья сама разрушила себя. Мы лишь фиксируем обломки.

Через девять минут пришёл ответ от горной службы. Машину моих родителей нашли у обочины, в нескольких километрах от перевала. Водитель успел остановить её перед обрывом: тормозная жидкость была слита, а один шланг перерезан.

Мама и отец были живы.

Я закрыла глаза и впервые за весь вечер позволила себе вдохнуть полной грудью. Внутри всё дрожало, но теперь это была не беспомощность. Это было возвращение к себе.

Андрей смотрел на меня.

— Я хотел только денег, — сказал он. — Отец сказал, что другого выхода нет.

Виктор ударил ладонью по столу.

— Замолчи!

— Нет, пап. Она уже всё знает.

И тогда капитан включил запись ещё раз.

На экране Андрей говорил своим спокойным голосом:

«Около двух я выведу её на корму. Один толчок — и всё».

Я слушала, как мой муж произносит эти слова, и не узнавала человека, которому утром поправляла воротник рубашки.

— Это не я, — прошептал Андрей.

— Твой голос, — сказала Марина.

— Я был пьян.

— Ты объяснял дозировку, — ответила я. — Ты называл время. Ты обсуждал моих родителей.

Он сделал шаг ко мне.

— Елена, пожалуйста. Я испугался. Мы можем всё исправить.

— Нет.

Одно слово оказалось тяжелее крика.

В два часа пятнадцать минут на яхту поднялись сотрудники береговой полиции. Андрею надели наручники прямо на капитанском мостике. Виктор пытался звонить адвокату, Ирина плакала и повторяла, что ничего не знала, хотя её голос был на записи.

— Я не хотела её смерти, — твердила она. — Я думала, это просто разговор.

Сергей приехал в порт утром. Он привёз документы, заключение врача и распечатку сообщения Виктора. Его собственный адвокат отказался представлять его после того, как увидел материалы.

— Я не буду защищать людей, которые обсуждают убийство в присутствии камер, — сказал он.

Андрей услышал это в комнате для допросов. Камера наблюдения показывала его лицо крупным планом.

— Вы обещали, что всё будет чисто, — сказал он отцу.

— Ты должен был сделать одну простую вещь.

— Это была твоя идея!

— Не смей перекладывать на меня свою трусость.

Они замолчали, когда поняли, что слышат собственные голоса в записи.

Андрей опустил голову.

Наверное, впервые он понял: голос нельзя вернуть обратно в рот. Сказанное уже принадлежало не ему, а делу, которое против него собирали.

Через два дня я вернулась в нашу квартиру одна.

В спальне всё осталось так, как было утром после свадьбы. На кресле лежала его белая рубашка. На туалетном столике стояла моя фотография в рамке, но самого Андрея рядом не было: он всегда держал снимок, где мы были вместе, а теперь забрал его с собой.

Я открыла шкафчик и увидела чашку с тонкой трещиной у ручки. В ней он оставлял таблетки.

Я выбросила чашку.

Потом нашла под кроватью свой чемодан и медный жетон в форме якоря. Тот самый, который отец прикрепил к кожаной папке.

Я сжала его в ладони.

Он был холодным, но настоящим.

Через три недели Андрей подписал признание в попытке убийства и организации нападения на моих родителей. Виктору предъявили обвинения в сговоре и подготовке покушения. Ирина пошла на сделку со следствием и рассказала, как они подбирали дозу и проверяли расписание команды.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было спасать их от последствий их решений.

Я дала показания один раз, спокойно и без ненависти. Рассказала про лестницу, ледяные перила, звон бокалов и фразу, после которой моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Когда судья спросила, хочу ли я что-то добавить, я ответила:

— Я хочу только, чтобы в материалах дела не написали, будто я случайно выжила. Я выжила потому, что попросила о помощи.

Мои родители поправились. Отец долго не мог садиться за руль, а мама каждую ночь проверяла замок на двери. Но однажды утром она приехала ко мне с коробкой пирожных и сказала:

— Я снова хочу смеяться. Можно?

— Можно, мама.

Она засмеялась первой.

Через четыре месяца я переехала в Петербург и открыла небольшую мастерскую по реставрации старых семейных архивов. Мне нравилось возвращать вещам их настоящую ценность: письмам — слова, фотографиям — лица, документам — правду.

По вечерам я готовила суп только для себя и каждый раз сама выбирала, сколько в нём соли.

Это казалось мелочью.

Но свобода часто начинается с мелочей.

В ноябре выпал первый снег. Я пришла за дочерью моей сестры в школу, и она протянула мне рисунок: на нём были море, жёлтая лодка и женщина с огромным красным шарфом.

— Это ты, — сказала девочка. — Ты больше не боишься воды.

Я посмотрела на рисунок.

— Уже нет.

В тот же вечер пришло письмо от Андрея. Он писал, что раскаивается, что всё понял, что после освобождения хочет начать сначала.

В конце была одна просьба: «Приезжай. Нам нужно поговорить как мужу и жене».

Я прочитала письмо до конца и не почувствовала ни злости, ни жалости.

Только усталость от человека, который всё ещё называл нас семьёй, когда семья для него была всего лишь удобным названием для власти.

Я ответила одной строкой:

«Мы больше не муж и жена. Прошу не писать мне».

Потом положила письмо в папку с материалами дела, чтобы оно не исчезло и не стало поводом для нового разговора.

Медный жетон-якорь я сняла с папки и прикрепила к ключам от мастерской. Он звенел каждый раз, когда я открывала дверь утром.

Раньше этот звук напоминал мне о яхте, таблетках и ночи, когда меня хотели бросить за борт.