ЧАСТЬ 4

…Доминик понял это по одному звуку.

На записи, которую оставил Виктор, за его словами слышалось металлическое постукивание. Три удара. Пауза. Ещё два.

Элеонора побледнела.

— Это дверь старой котельной, — сказала она. — Он держал меня там, когда приходил запугивать.

Доминик уже набирал номер.

— Полиция? — спросила я.

— И мой адвокат. Сейчас.

— Виктор сказал, что надо ехать одному.

— Виктор много чего говорил. Теперь он будет слушать.

Через семь минут у подъезда остановились две машины. В первой приехала детектив Марта Ривера, во второй — адвокат Доминика, Сэмюэл Брукс. Марта взяла диктофон в пакет, не касаясь кнопок голыми пальцами.

— Запись сохранилась?

— Полностью, — ответила Элеонора.

— Тогда он сам открыл нам дверь.

Доминик позвонил Виктору.

— Я еду на причал.

— Один?

— Один.

— Без полиции?

Доминик посмотрел на Марту.

— Без полиции.

— Я буду ждать.

— Виктор.

— Что?

— Ты ошибся, когда оставил запись.

В трубке раздался нервный смешок.

— Я ошибся, когда недооценил старуху. Но это можно исправить.

Связь оборвалась.

Марта подняла палец.

— Он звонил не с причала. Мы отследили сигнал. Он в офисе вашей компании.

Доминик застыл.

— Тогда зачем отправил нас к воде?

— Чтобы выиграть время, — сказал Сэмюэл. — Или чтобы кто-то приехал сюда.

В ту же секунду на лестнице хлопнула дверь.

Элеонора схватила меня за руку.

Марта вытащила оружие.

Но вместо Виктора на площадке появился сосед с лицом, белым от страха.

— В котельной кто-то есть, — прошептал он. — Я слышал удары.

Мы спустились вниз. За железной дверью действительно находилась женщина. Это была помощница Элеоноры, миссис Патель, которую я знала по соседней квартире. Её руки были связаны телефонным кабелем.

— Он пришёл час назад, — сказала она, когда Марта освободила её. — Спрашивал про девочку. Потом звонил кому-то и сказал: «Если Моретти не отдаст бумаги, заберите старуху».

Доминик закрыл глаза.

— Какие бумаги?

Элеонора посмотрела на него.

— Не все доказательства были в футляре.

Она достала из-за батареи конверт, завёрнутый в кухонное полотенце. Внутри лежала копия банковского перевода, договор на опекунство и письмо Клэр, написанное за неделю до аварии.

«Если со мной что-то случится, не верь Виктору. Он подделывает отчёты и хочет добраться до доли Анны. Я оставила копии у мамы».

Доминик читал письмо, а потом перечитал его ещё раз. Его лицо изменилось.

— Клэр знала.

— Она собиралась рассказать тебе после возвращения из поездки, — сказала Элеонора. — Но не успела.

Марта отправила копии следователям. Одновременно другой наряд окружил офис Моретти.

Виктор попытался сбежать через подземную парковку. Его нашли возле служебного автомобиля, с дорожной сумкой и паспортами на разные имена.

Он не сопротивлялся.

Только улыбался.

— Доминик, ты не понимаешь, что делаешь. Эта девочка — не твоя дочь. Старуха всё придумала.

— Тогда зачем ты три года платил ей молчать? — спросила Марта.

Улыбка Виктора исчезла.

Его адвокат приехал через двадцать минут и отказался подписывать документы, увидев запись, письмо Клэр и больничный журнал.

— Виктор, я не смогу защищать тебя, если ты продолжаешь лгать мне прямо в лицо.

— Ты мой адвокат!

— Именно поэтому я советую тебе замолчать.

Позже, в маленькой комнате для допросов, Виктор впервые услышал собственный голос со стороны. Марта включила запись.

«Тормоза я сделал сам. После падения девочка была жива…»

Виктор смотрел на динамик, будто голос принадлежал другому человеку.

— Это монтаж.

Марта остановила запись.

— Кто тогда произносит эти слова?

— Не знаю.

— Но голос ваш.

— Я был напуган.

— Вы говорили спокойно.

— Я не это имел в виду.

Марта снова включила запись.

Виктор отвернулся, но от собственного голоса отвернуться было невозможно.

Его обвинили в покушении, похищении, подделке документов, мошенничестве и организации аварии. Суд состоялся через несколько месяцев. Доминик дал показания. Элеонора тоже.

Я не присутствовала на всех заседаниях. Взрослые решили, что мне хватит больниц и кабинетов следователей.

Самым страшным для Виктора оказалось не решение суда.

Когда он вернулся в офис под охраной, его собственные сотрудники молча расступались перед ним. Никто не пожал ему руку.

А в моём старом доме стало непривычно тихо.

Элеонора переехала вместе со мной в дом Доминика в Парк-Слоуп. В моей новой комнате стояла белая кровать, книжный шкаф и окно, выходившее на кленовое дерево. На стене Доминик повесил фотографию Анны, но рядом поставил пустую рамку.

— Почему пустую? — спросила я.

— Потому что здесь будет твоя фотография. Когда ты сама захочешь.

Я не сразу захотела.

Мне пришлось привыкать к его голосу по утрам, к запаху корицы от блинчиков, к тому, что он каждый вечер проверял замки, а потом делал вид, будто просто проходил мимо моей двери.

Через две недели он спросил:

— Можно я буду называть тебя Анной?

Я продолжала рисовать за кухонным столом и не поднимала головы.

— А можно мне пока быть Лили?

— Сколько угодно.

— Тогда я Лили.

— Тогда ты Лили.

Он не спорил.

Это помогло больше любых объяснений.

Через три месяца я вернулась в школу. Учительница дала мне альбом и попросила нарисовать семью. Я нарисовала Элеонору, Доминика, себя и маленькую звезду между нами.

— Это кто? — спросила учительница.

— Та, которая привела меня домой.

Доминик начал работать меньше. Он продал часть компании, отказался от ночных совещаний и научился приходить на школьные спектакли вовремя. Иногда он всё ещё просыпался от кошмаров и стоял у окна, глядя на мост.

В такие ночи я садилась рядом.

Мы не говорили о реке.

Просто ждали, пока не рассветёт.

Элеоноре сделали операцию на колене. Она снова стала ходить без трости, но продолжала носить тот самый платок и ругала Доминика за слишком дорогие продукты.

— Тебе не нужно покупать сыр за такие деньги, — говорила она.

— Я могу себе позволить.

— Это не значит, что сыр стал лучше.

Доминик впервые за много лет смеялся по-настоящему.

Прошло восемь месяцев. В Нью-Йорке выпал первый снег. Я стояла у школьного крыльца и держала в руках новый рюкзак. На его молнии висел маленький металлический брелок в форме звезды.

Доминик забрал меня после занятий.

— Как прошёл день?

— Я получила высшую оценку за чтение.

— Я знал, что ты справишься.

— А ещё я решила, что хочу оставить оба имени.

Он не ответил сразу.

— Лили Анна Моретти? — спросил он.

— Нет. Лили Хейс Моретти.

Он отвернулся к снегу, но я всё равно заметила, как дрогнули его губы.

— Мне нравится.

В тот вечер пришло письмо от Виктора. Он писал из тюрьмы, что раскаивается, что был ослеплён жадностью и хочет увидеть меня хотя бы один раз.

Доминик положил письмо на стол.

— Ты не обязана отвечать.

— А если он правда изменился?

— Тогда ему придётся жить с последствиями, даже если ты не откроешь дверь.

Я взяла ручку и написала всего одну строчку.

«Я больше не потеряна. Не ищите меня».

Потом сложила письмо и отдала адвокату, чтобы он отправил его без обратного адреса.

В воскресенье мы убирали мою комнату. Доминик нашёл под кроватью старую холщовую сумку, ту самую, с которой я ходила на заброшенные склады. На дне всё ещё лежал кусочек медной проволоки.

— Выбросить? — спросил он.

Я покачала головой.

— Нет. Оставьте.

— Зачем?

Я повесила сумку на крючок возле окна. Снег отражался в стекле, и маленькая медная жилка внутри блестела, словно тонкая полоска солнечного света.

— Она привела меня к вам, — сказала я.

Доминик встал рядом.

— Нет, Лили. Ты сама нашла дорогу.

Я коснулась шрама под глазом, а потом закрыла окно.

Впервые в жизни мне не нужно было искать, что можно спасти.

Я уже была спасена.

Пропустили начало?