ЧАСТЬ 4

— Какой перевод? — спросила я.

Ольга Сергеевна убрала телефон от уха.

— На счёт, открытый за границей. Получатель — Максим Викторович.

У него задрожала рука.

— Это ошибка.

— Банк так не считает, — ответила она. — Там лежит почти два миллиона рублей.

Эльвира Леонидовна схватилась за край стола. Янтарная брошь качнулась и больно ударила её по подбородку.

— Максим, скажи, что это не ты.

Он молчал.

Я не чувствовала торжества. Только усталость, накопившуюся за годы, и странную ясность, будто в комнате наконец открыли окно.

— Ольга, вызывайте их, — сказала я. — Я никуда не поеду.

— Уже вызвали.

Максим резко повернулся ко мне.

— Рита, мы можем всё исправить.

— Что именно?

— Я верну деньги.

— Кому?

Он открыл рот, но ответа не нашёл.

Телефон свекрови зазвонил. Она посмотрела на экран и побледнела.

— Это мой юрист.

— Отвечайте, — сказал Максим.

Она отошла к окну.

— Виктор, у нас проблема… Нет, полиция ещё не приехала… Я не знаю, что делать…

Через несколько секунд её лицо стало серым.

— Он отказался нас представлять, — прошептала она. — Сказал, что обнаружил конфликт интересов и не хочет участвовать в уголовном деле.

Максим ударил кулаком по столу. Хрустальная рюмка раскололась окончательно, и осколки рассыпались по белой скатерти.

— Все предатели!

— Нет, — тихо сказала я. — Просто теперь никто не хочет спасать вас от последствий.

Через двадцать минут в квартире появились следователь и двое сотрудников банка. Они говорили спокойно, почти буднично, но от каждого вопроса Максим становился всё меньше.

— Подтверждаете, что распоряжение подписывали вы? — спросил следователь.

— Я подписывал то, что давала мне мама.

— То есть подтверждаете?

— Я не знал, куда уходят деньги.

Я включила запись снова, уже в присутствии следователя.

На кухне прозвучал голос Максима, записанный за день до семейного ужина.

«Рита ничего не понимает в наших финансах. Пусть мать давит на неё. Если она продаст долю, мы закроем кредит, а остаток я переведу на свой счёт. Она всё равно поверит, что это для семьи».

Максим услышал себя со стороны.

Он медленно поднял голову.

— Я не так сказал.

— Именно так, — ответила я.

— Ты специально вырвала слова из разговора.

— Там запись на сорок две минуты. Слушайте до конца.

Следователь выключил звук.

— Достаточно.

Максим сел и закрыл лицо ладонями. Я смотрела на его плечи и вспоминала, как когда-то держала их во время его первой ночной смены. Мне казалось, что я поддерживаю человека, который устал. Теперь я понимала: всё это время он просто позволял мне держать его на себе.

В ту ночь я собрала вещи.

Не много.

Ноутбук, документы, несколько платьев и тот самый кожаный браслет с медным листом. Я сняла его с запястья, положила в карман пальто и прошла по квартире, в которой шесть лет пыталась создать дом.

В спальне на комоде осталась фотография с нашей свадьбы. Мы стояли под аркой из белых цветов, Максим улыбался, а я держала его за руку. На обороте моей рукой было написано: «Начало нашей семьи».

Я оставила фотографию там.

Пусть прошлое живёт в своей комнате.

Утром Максим позвонил мне семь раз.

На восьмой я ответила.

— Рита, приезжай. Мама всё объяснит.

— Она уже объяснила.

— Я был напуган.

— Я тоже. Каждый раз, когда ты молчал, пока меня обвиняли.

— Мы муж и жена.

— Были.

Он долго молчал.

— Ты правда подашь на развод?

— Да.

— А если я всё верну?

— Деньги можно вернуть. Доверие — нет.

Я положила трубку и впервые за много лет почувствовала, что тишина не давит на меня.

Расследование длилось четыре месяца. Выяснилось, что фонд существовал только на бумаге, а часть переводов проходила через счета двух знакомых Эльвиры Леонидовны. Максим признал подписи, но пытался представить себя обманутым сыном.

Следователь показал переписку, где он писал матери: «Главное, чтобы Рита ничего не узнала до сделки».

После этого его версия рассыпалась.

Эльвиру Леонидовну обязали возместить ущерб, а Максиму предъявили обвинения в мошенничестве и незаконном выводе денег. Я не присутствовала на каждом заседании. Мне было достаточно, что документы наконец говорили громче его голоса.

Квартиру мы продали после развода. Мою долю я получила полностью, а свою часть Максим отдал банку. Телевизор он забрал с собой, но в новой квартире у него, как мне потом рассказала тётя Алла, долго стояла пустая стена.

Через два месяца я сняла небольшое помещение возле набережной и перевела туда свою фирму.

Каждое утро я открывала окна, слышала трамвайный звон и ставила на стол чашку крепкого чая с лимоном. Сотрудники шутили, что я наконец перестала отвечать на письма ночью.

Я училась этому медленно.

В субботу ко мне приехала племянница Даша. Она принесла рисунок: жёлтый дом, широкое окно и дерево, у которого корни были нарисованы толстыми коричневыми линиями.

— Это ты, — сказала девочка. — У тебя теперь настоящий дом.

— А дерево?

— Это ты тоже. Чтобы тебя больше никто не выдернул.

Я прижала рисунок к груди и заплакала. Не от боли.

От того, что кто-то наконец увидел главное.

Прошло ещё три месяца. Выпал первый снег. Я стояла у окна нового кабинета и застёгивала кожаный браслет. Медный лист потемнел от времени, но маленькая царапина на нём всё ещё напоминала о том вечере, когда я впервые поняла: корни бывают не только у семьи. Они бывают у человека внутри.

В этот момент пришло сообщение от Максима.

«Я всё понял. Давай встретимся. Я продам часы и верну тебе деньги. Мама больше не будет вмешиваться. Мы можем начать сначала».

Я прочитала его дважды.

Потом набрала ответ.

«Начинать сначала я не хочу. Я уже начала заново».

Он написал ещё одно сообщение.

«Ты всё равно меня любишь».

Я посмотрела на белый снег за окном и ответила:

«Когда-то любила. Теперь выбираю себя».

После этого я заблокировала его номер.

Не хлопнула дверью.

Не стала писать длинных обвинений.