После смерти мамы- певицы её менеджер запретил мне войти на прощание, но, увидев одну вещь в моих руках, побледнел

Сегодня утром я стояла у закрытых дверей концертного зала, пока на экране над сценой показывали фотографию моей матери и объявляли, что я не имею права войти на её прощание.

На снимке мама улыбалась так, будто знала: однажды весь зал будет плакать именно по ней. Марина Ветрова — голос, под который люди влюблялись, мирились и возвращались домой. Её песни знали даже те, кто не знал её имени.

А я знала её настоящую.

Знала, как перед выступлением она трижды стучала ногтем по микрофону. Знала, что от волнения прятала ладонь в карман бордового жакета. И знала про маленькую музыкальную шкатулку с латунной птичкой, которую она никогда никому не позволяла открывать.

Сегодня шкатулка лежала у меня в сумке.

— Вы не можете войти, — охранник выставил руку. — Есть распоряжение организаторов.

— Я её дочь.

— Мне очень жаль.

— Тогда позвоните Роману Соколову.

При имени менеджера охранник отвёл глаза. Внутри, за стеклянными дверями, мелькали чёрные костюмы, журналисты и белые лилии. Роман стоял у сцены, принимая соболезнования, словно был ближайшим человеком моей матери.

Он увидел меня и медленно подошёл.

— Анна, не устраивай сцену.

— Ты не пустил меня на прощание с мамой?

— Твоя мать сама просила не допускать тебя к организации церемонии.

Я почувствовала, как холод пробежал от запястий к плечам.

— Она умерла вчера вечером. Когда она успела оставить тебе такие распоряжения?

Роман поправил чёрный галстук.

— В нашей семье ты всегда думала только о себе.

— Не смей говорить о семье.

— Тогда не заставляй меня напоминать, почему она перестала с тобой общаться.

За его спиной на сцене зазвучала запись маминого голоса. Первые аккорды её самой известной песни. У меня подкашивались ноги, но я не позволила себе сесть прямо на ступени.

Мама не переставала со мной общаться. Она звонила мне позавчера в половине одиннадцатого ночи. Говорила тихо, почти шёпотом.

«Если завтра со мной что-нибудь случится, не верь первой версии, которую услышишь».

Я спросила, что происходит, но она ответила лишь:

«Открой шкатулку, когда рядом будет человек, которому ты доверяешь».

Потом в трубке раздался мужской голос. Резкий. Раздражённый. Мама быстро сказала, что перезвонит, и связь оборвалась.

Через восемь часов Роман сообщил в новостях, что Марина умерла от внезапной остановки сердца.

Без вскрытия. Без вопросов. С готовым заявлением для прессы.

— Где её вещи? — спросила я.

— Всё передано семье.

— Я семья.

Роман усмехнулся.

— Ты была семьёй, пока не выбрала сбежать.

В этот момент ко мне подошла женщина в тёмно-зелёном пальто. Я узнала Веру Лебедеву — маминого адвоката, которую не видела почти десять лет.

— Анна, вам нужно уйти отсюда, — сказала она.

— Вы тоже считаете, что я не имею права попрощаться?

— Нет. Я считаю, что Роман опасен.

Он резко повернулся к ней.

— Вера, мы договорились не вмешиваться.

— Мы договорились хранить молчание до сегодняшнего дня.

Вера вложила мне в ладонь маленький ключ. Он был тёплым, будто его только что держали пальцы.

— Мама оставила его у меня три месяца назад, — прошептала она. — И велела отдать только после её смерти.

Роман увидел ключ. Его лицо изменилось.

— Отдайте это мне.

— Почему? — спросила я.

— Потому что вы не понимаете, с чем играете.

Я достала из сумки музыкальную шкатулку. Латунная птичка внутри была наклонена набок, а на крышке виднелась свежая царапина.

Роман сделал шаг ко мне.

— Анна, открой её сейчас же.

Вера встала между нами.

— Только после того, как мы окажемся в безопасном месте.

Но из дверей зала уже вышли двое полицейских. Один держал папку, второй — прозрачный пакет с печатью. Старший посмотрел на меня и произнёс:

— Анна Ветрова? Нам необходимо задать вам несколько вопросов о смерти вашей матери.

Роман отступил, впервые за всё утро перестав улыбаться.

Полицейский протянул руку к папке, и Вера тихо сказала: «Теперь открывайте»…

ЧАСТЬ 2

Полицейский ещё не успел раскрыть папку, когда Роман схватил меня за локоть.

— Не говори ни слова без адвоката, — прошипел он.

Его пальцы впились в кожу. От него пахло дорогим одеколоном и мятными леденцами — тем же запахом, который я помнила с маминых репетиций.

— Уберите руку, — сказала Вера.

— Я защищаю её.

— Нет, — ответила она. — Вы защищаете себя.

Полицейский отстранил Романа.

— Господин Соколов, отойдите.

Мы прошли в маленькую комнату за сценой. На стене висел плакат с маминым лицом, а под ним стоял пластиковый стакан с засохшими белыми розами. Я села на металлический стул и положила шкатулку на колени.

— Ваша мать умерла в двадцать три сорок, — сказал следователь Илья Корнеев. — Предварительная причина — отравление лекарственным препаратом. Но окончательное заключение ещё не готово.

Я подняла голову.

— В новостях сказали про сердце.

— Это сообщил человек, который первым вошёл в квартиру.

— Роман?

— Да.

Роман стоял у двери, сложив руки на груди.

— Я обнаружил Марину после репетиции. Она была без сознания. Вызвал скорую.

— Почему вы не сказали полиции о лекарствах? — спросил Корнеев.

— Я не врач.

— Но вы сказали журналистам, что это было сердце.

Роман замолчал.

Вера открыла сумку и достала лист бумаги.

— Это копия распоряжения Марины, подписанного за шесть дней до смерти. Она требовала провести независимое вскрытие и не передавать музыкальные права Роману Соколову.

Роман рассмеялся, но смех прозвучал сухо.

— Поддельная бумага.

— Подпись проверят.

— Марина была тяжело больна и принимала сильные лекарства. Она могла не понимать, что подписывает.

Я сжала шкатулку так сильно, что латунная птичка впилась мне в ладонь.

— Ты говорил, что она была здорова.

— Я говорил то, что было нужно для публики.

Корнеев посмотрел на него.

— Очень неудачная формулировка.

Вера вставила ключ в крошечный замок. Изнутри раздался щелчок. Под бархатной подкладкой обнаружился узкий тайник. Там лежала карта памяти, сложенная записка и старый чек из гостиницы «Прибой».

На записке маминой рукой было написано: «Анна, если ты читаешь это, значит, я не успела сказать всё сама. Не доверяй человеку, который назовёт мою смерть несчастным случаем».

У меня задрожали пальцы.

— Почему она не пришла в полицию? — спросила я.

— Пыталась, — ответила Вера. — Но Роман узнал и забрал её документы. Он контролировал счета, расписание и даже доступ к квартире.

Роман побледнел.

— Это абсурд. Я двадцать лет строил её карьеру.

— И двадцать лет переводил деньги с её счетов на свои фирмы, — сказала Вера.

Корнеев достал телефон.

— Мы получили выписку из банка. За последние два года со счетов Марины исчезло почти сорок миллионов рублей.

Роман шагнул к столу.

— Она сама распоряжалась деньгами.

— Тогда почему переводы шли ночью? — спросил следователь. — И почему часть подписей выполнена после того, как Марина уже лежала в больнице?

В комнате стало тихо. За стеной люди продолжали слушать мамину песню, не подозревая, что в нескольких метрах от них разваливалась вся её жизнь.

Роман посмотрел на меня.

— Анна, ты не понимаешь. Если начнёшь это раскручивать, уничтожишь имя матери.

— Его уничтожил не я.

— Она хотела, чтобы всё осталось тихо.

Я вспомнила её голос в последнем звонке: «Не верь первой версии».

— Тогда почему оставила мне это?

— Чтобы настроить тебя против меня.

Вера вставила карту памяти в устройство следователя. На экране появилось несколько файлов с датами. Один был создан за три часа до смерти мамы.

Корнеев нажал на него.

Сначала послышалось шипение. Потом — мамин вдох.

— Если ты слышишь эту запись, значит, Роман уже сказал, что я умерла сама, — произнесла она.

Роман резко бросился к столу и выдернул провод.

— Это незаконно!

— Вы только что признали, что запись настоящая, — спокойно сказал Корнеев.

Роман замер. Его рука всё ещё держала провод.

Вера наклонилась к экрану и увидела имя другого файла. Её лицо стало белым.

— Анна… этот файл подписан сегодняшним числом.

Из динамика донёсся короткий сигнал. Затем мужской голос произнёс моё имя и назвал место, где я должна была оказаться до полуночи…

ЧАСТЬ 3

Мужской голос повторил моё имя, и я сразу его узнала.

Это был Роман.

— Анна, если ты нашла карту, значит, Вера уже всё испортила, — говорил он на записи. — Приезжай одна в старую студию на набережной. Если не приедешь, запись исчезнет вместе с последними доказательствами.

Корнеев остановил воспроизведение.

— Когда создан файл?

— Сегодня в семь утра, — ответила Вера, взглянув на экран.

Роман отступил к двери.

— Кто угодно мог записать мой голос.

— Тогда почему вы знаете про карту памяти? — спросил следователь.

Роман открыл рот, но ответа не нашёл.

Вера достала из тайника сложенную записку.

— Тут ещё одна дата. Марина просила встретиться с ней в студии вчера в девять вечера. Она собиралась передать мне оригиналы банковских документов.

— Вы были там? — спросил Корнеев.

— Нет. Я получила сообщение, что встреча отменена.

— От кого?

Вера посмотрела на Романа.

— С её номера.

Следователь включил второй файл. На этот раз запись была длиннее. Сначала звучал скрип двери, затем мамин хриплый голос.

— Роман, я знаю о переводах. Знаю о поддельных договорах и о квартире в Испании.

— Ты ничего не докажешь.

— Я уже передала копии Вере.

— Ты разрушишь всё, что я для тебя сделал.

— Ты сделал это для себя.

Раздался глухой удар. Я закрыла рот ладонью.

— Ты ударил её? — спросила я.

Роман молчал.

На записи мама тяжело дышала.

— Я всё равно расскажу Анне.

— Анна тебе не поверит.

— Она моя дочь.

— А я единственный человек, который знает, сколько таблеток ты принимаешь.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как где-то капает вода.

Дальше последовал шорох, затем металлический звон. Мама прошептала:

— Ты подмешал это мне в чай.

— Тебе станет плохо, и все решат, что сердце не выдержало.

— Роман…

— Не бойся. Я вызову скорую. Через час ты будешь в больнице, а потом всё забудут.

Запись оборвалась.

Я смотрела на Романа и не могла заставить себя вдохнуть.

— Ты убил её.

— Нет, — сказал он. — Я хотел только напугать.

Корнеев медленно поднялся.

— Вы только что признали, что подмешали вещество в напиток.

— Я был в ярости. Я не это имел в виду.

Вера закрыла глаза. На её щеке дрогнула мышца.

— Марина записывала разговор, потому что боялась тебя.

— Она была больна, — выкрикнул Роман. — Она уже не понимала, что происходит!

— Но понимала достаточно, чтобы спрятать доказательства, — ответила я.

Корнеев вызвал наряд. Роман не сопротивлялся, пока на его запястьях не защёлкнулись наручники. Только у двери он повернулся ко мне.

— Ты думаешь, победила? — прошептал он. — У тебя ничего нет. Ни денег, ни карьеры, ни её голоса. Всё принадлежит мне.

— До сегодняшнего дня, — сказала Вера.

Она вынула из шкатулки ещё один свёрнутый лист, которого мы раньше не заметили. Бумага была спрятана под металлическим дном.

Это оказался нотариальный договор. Мама передавала мне права на все песни, записи и доходы, но только при условии, что Роман будет отстранён от управления.

Он увидел документ и впервые по-настоящему испугался.

— Этого не может быть.

— Нотариус подтвердит, — сказала Вера.

Корнеев забрал договор в пакет.

— Господин Соколов, вы задержаны по подозрению в умышленном отравлении и хищении средств.

Я думала, что после этих слов мне станет легче. Но внутри было пусто. Мама всё ещё лежала в морге. Её песни всё ещё звучали в зале, а её голос уже никогда не ответил бы мне.

Вечером, когда я приехала домой, на телефоне появилось новое сообщение с неизвестного номера.

«Анна, если хочешь узнать, почему Марина согласилась молчать столько лет, спроси у своего отца. Он жив и знает, что случилось в ночь твоего рождения»…

Я перечитала сообщение трижды.

Мой отец умер, когда мне было четыре года.