ЧАСТЬ 4

Мой отец умер, когда мне было четыре года.

Так говорила мама.

Так было написано в семейном свидетельстве.

Так я прожила всю жизнь.

Я позвонила Вере. Она ответила с первого гудка.

— Я тоже получила это сообщение, — сказала она.

— Откуда у отправителя мой номер?

— У Романа были доступы к маминым архивам. Но сообщение отправлено не с его телефона.

— Значит, у него был сообщник?

Вера помолчала.

— Или человек, которого мы считали мёртвым.

Я включила свет в кухне. На столе лежала музыкальная шкатулка. Латунная птичка отбрасывала на стену тонкую тень, похожую на кривой клюв.

В дверь постучали.

Это был Корнеев.

— Романа перевезли в изолятор, — сказал он. — Он требует адвоката и утверждает, что запись смонтирована.

— А сообщение?

— Мы установили отправителя. Оно пришло с телефона, зарегистрированного на Павла Ветрова.

Я не сразу поняла.

— Моего отца?

— Номер активировали два месяца назад.

Корнеев положил на стол фотографию. На ней был мужчина лет шестидесяти, с моей линией подбородка и мамиными глазами. Он стоял у входа в небольшой дом на окраине города.

Я смотрела на снимок, пока буквы не начали расплываться.

— Он жив.

— Похоже на то.

— Почему мама говорила, что он умер?

— Это вы должны спросить у него.

На следующий день мы поехали туда втроём: я, Вера и Корнеев. Дом стоял возле железнодорожной насыпи. В палисаднике сохли на верёвке детские пелёнки, хотя вокруг не было ни одного ребёнка.

Павел открыл дверь сам.

У него дрожали пальцы.

— Анна, — сказал он.

Я ударила его прежде, чем успела подумать.

Он не стал защищаться.

— Ты жив, — прошептала я.

— Да.

— Мама врала мне всю жизнь.

— Она спасала тебя.

— От кого?

Павел посмотрел на Корнеева.

— От Романа. И от людей, с которыми он работал.

Мы вошли в комнату. На подоконнике стоял старый радиоприёмник, а рядом — чашка с треснувшей ручкой. Павел сел, не сводя с меня глаз.

— Роман не просто управлял карьерой Марины, — сказал он. — Он занимался поддельными договорами для артистов. Когда я понял, что происходит, он подстроил аварию.

— Но ты не погиб.

— Меня нашли живым. Я уехал, потому что Роман угрожал тебе. Марина сказала всем, что я умер, чтобы ты не стала рычагом давления.

— И ты молчал двадцать семь лет?

— Я писал тебе. Письма возвращались. Потом Марина попросила меня исчезнуть окончательно.

— Почему ты появился сейчас?

Павел опустил голову.

— Потому что она позвонила мне за час до смерти. Сказала, что Роман узнал о доказательствах. Она попросила забрать тебя, если с ней что-нибудь случится.

Он достал из ящика пачку писем, перевязанных бечёвкой. На каждом стояло моё имя.

Я не открыла ни одного.

Пока не могла.

Через неделю состоялось первое заседание по делу Романа. Не финальный приговор — только избрание меры пресечения. Но уже в коридоре он пытался вернуть себе власть.

— Анна, — позвал он, когда конвой остановился. — Откажись от обвинений, и я передам тебе часть каталога.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь торговаться?

— Без меня песни пропадут.

— Нет. Без тебя они впервые зазвучат честно.

В зале прокурор включил запись разговора. Роман услышал собственный голос из динамиков: «Я вызову скорую. Через час ты будешь в больнице, а потом всё забудут».

Он замер.

Я смотрела на его лицо и впервые увидела не чудовище, а испуганного человека, который наконец услышал себя со стороны.

— Это не я, — прошептал он.

— Это твой голос, — сказала Вера.

— Я был не в себе.

— Но говорил ты сам.

Суд разрешил арест. Через три месяца Роману предъявили обвинения в отравлении, мошенничестве и подделке документов. Банковские счета заморозили, а права на мамин каталог вернули мне.

Я не праздновала.

В тот вечер я приехала в мамину квартиру. Раньше там всё гудело: телефон, стиральная машина, звонки организаторов. Теперь тишина стояла в каждой комнате.

В гардеробной висел её бордовый жакет. В кармане я нашла старый билет на мой школьный спектакль. Мама пришла тогда тайно, села на последний ряд и ушла до финала, чтобы я не заметила её слёз.

Я прижала билет к губам.

В спальне осталась только одна фотография. Мы с мамой на берегу моря. Мне семь лет, у неё растрёпаны волосы, а на моей голове смешная бумажная корона.

Я забрала снимок.

Остальное оставила.

Павел поселился в соседнем городе. Первые недели мы разговаривали осторожно, будто оба учились ходить по льду. Он рассказывал о маме, о её страхах, о том, как она каждый год в день моего рождения покупала торт, но не решалась приехать.

— Она любила тебя, — повторил он однажды.

— Тогда почему молчала?

— Иногда люди путают молчание с защитой.

— А ты?

— А я слишком долго путал страх с любовью.

Эти слова больно задели меня, потому что были правдой.

Через пять месяцев после маминой смерти я открыла маленькую студию звукозаписи в своём районе. Не ради славы. Я хотела, чтобы дети, которые боялись петь, могли хотя бы один раз услышать свой голос и не испугаться.

Мой сын Миша часто сидел у окна и рисовал. На первом рисунке он изобразил сцену, микрофон и женщину с огромными жёлтыми крыльями.

— Это бабушка? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Это ты, когда больше ничего не боишься.

В ноябре выпал первый снег. Я включила старую мамину запись и поставила на подоконник музыкальную шкатулку. Ключ всё ещё заедал, поэтому мелодия звучала неровно, с паузами.

Миша потянулся к ней.

— Можно повернуть?

— Теперь можно.

Он осторожно завёл механизм. Латунная птичка дрогнула и начала медленно кружиться.

В этот момент пришло сообщение от Романа. Его адвокат передавал просьбу о встрече.

«Он хочет всё объяснить. Говорит, что вы разрушили его жизнь».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала один ответ:

«Я больше не буду спасать его от последствий его собственных решений».

И заблокировала номер.

Миша спросил:

— Кто это был?