ЧАСТЬ 4 — Тридцать пять лет муж заставлял меня пить один и тот же напиток, но после его смерти врач запер дверь и побледнел

ЧАСТЬ 4

…Я сразу поняла, о какой фотографии говорил Виктор.

Она стояла в спальне, в узкой деревянной рамке, за которой я тридцать пять лет хранила снимок своей матери. На обороте была приклеена маленькая бумажная иконка — последний подарок мамы перед её смертью.

Но полицейские не позволили мне войти в дом.

— Оставайтесь здесь, — приказал старший сержант. — Если Морозов внутри, он может быть вооружён.

— Там фотография моей матери.

— Там может быть ловушка.

Сержант поднял руку, и двое сотрудников пошли к задней двери. Доктор отвёл Эмилию к машине. Я осталась на крыльце, вцепившись в металлическую застёжку своей сумки.

Эта застёжка была сделана в форме маленького полумесяца. Когда-то Виктор подарил её мне на годовщину свадьбы.

Я носила её на сумке каждый день, хотя давно перестала считать этот подарок проявлением любви.

Через семь минут из дома донёсся грохот.

Потом крик.

Потом тишина.

Сержант вышел первым.

— Павел Морозов задержан. Он пытался уйти через подвал.

— А вторая бутылка?

— Нашли. И кое-что ещё.

Он держал прозрачный пакет. Внутри лежала крошечная карта памяти и ключ от банковской ячейки.

Павел не признался сразу.

В кабинете следователя он сидел, положив руки на стол. На нём был дорогой плащ, но воротник перекосился, а на щеке темнела царапина.

— Вы ничего не докажете, — сказал он.

— Запись уже есть, — ответила я.

— На записи не слышно, о каком веществе речь.

— Зато слышно, как вы обсуждаете дозу.

Павел усмехнулся.

— Виктор был вашим мужем. Он сам всё делал.

— Почему тогда вы пришли в мой дом после его смерти?

Его улыбка исчезла.

— Я пришёл забрать своё.

— Моё здоровье тоже было вашим?

Павел промолчал.

Следователь включил найденную карту памяти. На экране появилась запись с камеры из подвала. Виктор стоял у стола, а Павел пересчитывал ампулы.

— Ты обещал, что она умрёт до конца года, — говорил Павел.

— Она слишком крепкая.

— Тогда добавь вино в её лекарства.

— Не трогай её дочь.

— Если хочешь получить деньги, перестань изображать святого.

Павел дёрнулся к экрану.

— Вы не имеете права это показывать!

— Это камера из вашего тайника, — спокойно сказал следователь. — И на ней ваша рука, ваш голос и ваши ампулы.

Павел отвернулся.

В этот момент в комнату вошёл его адвокат, просмотрел документы и долго молчал.

— Я больше не могу вас представлять, — сказал он наконец.

Павел резко поднялся.

— Ты обещал защитить меня!

— Я обещал защищать клиента. Но не человека, который обсуждает убийство на записи.

Павел впервые услышал собственные слова со стороны. Он посмотрел на экран, где снова звучало его: «Добавь вино в её лекарства».

Его лицо стало белым.

— Я не это имел в виду.

— Вы сказали именно это, — ответила я.

Павел сел.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

Следствие установило, что Виктор задолжал Павлу крупную сумму после провала строительного проекта. Павел узнал о моей страховке и предложил мужу план: медленно отравлять меня, затем оформить документы так, чтобы деньги ушли через подставной фонд.

Виктор согласился.

Не потому, что перестал любить меня.

А потому, что оказался трусом.

Он не смог сказать Павлу «нет», не смог признаться мне и не смог остановить то, что сам начал. Его забота в больнице была не искуплением, а страхом перед смертью.

Он знал: после его смерти всё выйдет наружу.

И всё же до конца надеялся, что я продолжу пить.

Через неделю врачи подтвердили: яд не успел разрушить мои органы окончательно. Мне назначили лечение, строгую диету и долгие обследования. Эмилия переехала ко мне, хотя я настояла, чтобы она не бросала работу.

Мы вернулись домой только после того, как следователи закончили обыск.

Кухня выглядела чужой.

На столе стояли два стакана. Один был чистым, другой покрывала тонкая белёсая плёнка. Я выбросила оба.

В подвале мы нашли десятки пустых флаконов, старые счета, поддельные письма и папку с моими медицинскими картами.

В спальне за фотографией матери лежал последний документ Виктора — не завещание, а письмо.

«Елена, если ты читаешь это, значит, я не успел попросить прощения. Я каждый вечер говорил себе, что ещё один стакан ничего не изменит. Потом прошло десять лет. Потом двадцать. Я боялся Павла больше, чем любил тебя правильно. Не верь моим словам. Верь тому, что сделаешь после них».

Я перечитала письмо дважды.

Потом сожгла его в камине.

Не из злости.

Просто больше не хотела хранить его голос в доме.

Через три месяца начался суд. Павел получил большой срок за попытку убийства, подделку документов и мошенничество. Несколько работников лаборатории подтвердили, что он заказывал вещества через посредников.

Адвокат Виктора признал, что муж несколько раз пытался изменить план страхования, но каждый раз возвращался к прежним бумагам.

Даже после смерти Виктор продолжал оставлять мне вопросы.

Но теперь ответы были у меня.

Через полгода я переехала в небольшой город у озера. Сняла светлую квартиру на третьем этаже, где по утрам пахло выпечкой из соседней пекарни.

Я устроилась в библиотеку.

Поначалу мне было трудно сидеть за столом ровно в девять вечера. Рука сама тянулась к часам, а сердце ждало скрипа верхней дверцы шкафа.

Но там больше не было бутылки.

Только чай с мятой.

Эмилия приезжала по субботам. Однажды она привезла маленького сына, моего внука Мишу. Он долго рисовал за кухонным столом, высунув кончик языка от усердия.

— Бабушка, смотри, — сказал он.

На рисунке были три человека, жёлтое солнце и дом с красной крышей.

— А это кто? — спросила я.

— Это ты. Ты теперь улыбаешься.

Я прижала рисунок к груди.

— Раньше я не улыбалась?

Миша задумался.

— Раньше ты будто ждала кого-то.

Дети иногда видят то, что взрослые прячут даже от себя.

В ноябре выпал первый снег. Я вышла на балкон, поставила рядом чашку мятного чая и услышала, как во дворе смеются дети.

Телефон зазвонил.

На экране высветился номер тюрьмы.

Я не отвечала несколько секунд.

Потом всё же подняла трубку.

— Елена? — спросил Павел.

— Да.

— Я хочу поговорить.

— Мы уже поговорили.

— Я могу объяснить.

— Ты объяснял следователю.

— Виктор не хотел, чтобы ты умерла. Он просто боялся.

Я посмотрела на снег, который ложился на перила тонкими белыми полосами.

— Я тоже боялась, Павел.

— Тогда ты должна понять меня.

— Понимать не значит спасать.

Он замолчал.

— У меня ничего не осталось, — сказал он.

Я закрыла глаза.

— Теперь ты знаешь, каково это.

— Ты можешь забрать заявление о дополнительных обвинениях.

— Нет.

— Почему?

— Потому что последствия — не месть.

Я отключила звонок и внесла номер в чёрный список.

Эмилия стояла в дверях балкона.

— Ты в порядке?

— Да.

Это слово впервые не было ложью.

Вечером Миша снова попросил рассказать ему сказку. Я достала из шкафа старую сумку. На её боковой застёжке всё ещё был маленький металлический полумесяц — подарок Виктора, который я собиралась выбросить много раз.

Но не выбросила.

Я сняла застёжку и прикрепила её к рамке с рисунком внука.

Теперь она держала не прошлое, а новую жизнь.

Часы пробили девять.

Я поставила на стол одну чашку мятного чая.

И впервые никто не ждал, пока я выпью до дна.

Тишина больше не была приказом.

Она стала моей.