ЧАСТЬ 4 — Моя дочь назвала холоднейшего начальника своим папой прямо в офисе, и его улыбка исчезла после её ответа

ЧАСТЬ 4

— Где именно? — спросил Адриан.

Маргарет посмотрела на экран.

— В подземном гараже. И она только что отправила нам прямую трансляцию.

В комнате все заговорили одновременно.

Служба безопасности перекрыла лифты. Юрист позвонила в полицию. Лора забрала Мию и отвела её в защищённую комнату на двадцать втором этаже.

Я осталась рядом с Адрианом.

Не потому, что доверяла ему.

Потому что впервые за шесть лет он стоял передо мной не как начальник, а как человек, который понял, сколько у него отняли.

Телефон снова зазвонил.

На экране появилось видео. Селия сидела в автомобиле, припаркованном в гараже. Ей было около шестидесяти, но лицо казалось моложе, чем на старых семейных фотографиях. На груди блестела серебряная булавка в форме разорванной короны.

Рядом с ней сидел Виктор.

Я посмотрела на Адриана.

— Он был с ней всё это время?

— Похоже, — ответил он.

— Ты знал, что он ворует деньги?

— Я знал, что кто-то крадёт. Но не знал, насколько близко этот человек.

Селия улыбнулась прямо в камеру.

— Адриан, ты всегда думал, что власть принадлежит тому, кто громче всех говорит. Но власть принадлежит тому, кто хранит доказательства.

— Отпусти Виктора, — сказал Адриан.

— Он не пленник. Он мой партнёр.

Виктор повернулся к ней.

— Ты обещала, что меня не бросят.

— Не сейчас, Виктор.

В его лице промелькнуло первое сомнение.

Адриан сделал шаг к экрану.

— Ты подделала моё медицинское заключение, разлучила меня с Еленой и украла деньги фонда.

— Я спасала семью.

— Ты спасала своё влияние.

Селия рассмеялась.

— Без меня ты был бы никем.

— Возможно, — ответил он. — Но без тебя я хотя бы был бы собой.

На парковке взвыла сирена.

Селия резко обернулась. Виктор вскочил с сиденья.

— Ты вызвал полицию? — спросил он.

— Нет, — сказал Адриан. — Это сделала Маргарет.

Виктор ударил ладонью по приборной панели.

— Ты всё испортил!

Селия посмотрела на него холодно.

— Нет. Это ты всё испортил, когда пошёл в архив без перчаток.

— Ты сказала, что камеры отключены!

— Я сказала, что отключу их.

Виктор уставился на неё.

— Ты использовала меня?

— Так же, как ты использовал деньги фонда.

Маргарет включила звук громче. Их голоса разносились по комнате, и я слышала каждое слово Виктора, произнесённое его же ртом.

«Елена даже не поймёт, что произошло. У неё ребёнок, ипотека и слишком мягкое сердце».

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается.

Адриан повернулся ко мне.

— Я должен был защитить тебя раньше.

— Ты не знал.

— Но должен был искать дольше.

— Я тоже могла сказать правду.

— Почему не сказала?

Я посмотрела на дверь, за которой была Мия.

— Потому что боялась, что ты заберёшь её. Или что твоя семья сделает с нами то, что уже делала с другими.

Он молча кивнул.

Это был первый раз, когда он не спорил со мной.

Через семь минут полиция вошла в гараж. Виктор попытался уйти через служебный выход, но его остановили у грузового лифта. Селия не сопротивлялась. Она только сняла серебряную булавку и положила её на капот автомобиля.

— Адриан, — сказала она, когда её проводили мимо. — Ты пожалеешь, что выбрал их.

Он ответил спокойно:

— Я жалею только о том, что слишком поздно понял, кого нужно было выбирать.

В тот же день правление отменило моё увольнение. Маргарет представила записи, банковские документы и признание врача. Виктору предъявили обвинения в хищении средств, подделке документов и попытке шантажа. Селии добавили обвинения в мошенничестве и подделке свидетельства о смерти.

Я не присутствовала на заседании совета.

Мне было достаточно знать, что больше никто не сможет назвать меня виновной.

Через два дня Адриан пришёл ко мне домой.

Мия сидела на полу и строила из кубиков замок. Жерар лежал рядом, и красная ленточка снова распустилась.

Адриан остановился у двери.

— Можно войти?

Я отступила в сторону.

— Только если не будешь делать вид, что умеешь играть в замки.

Он посмотрел на башню.

— Я умею строить высотные здания.

— Это не одно и то же, — заявила Мия.

Он сел на ковёр в дорогом костюме и позволил дочери поставить ему на голову пластиковую корону.

Я наблюдала с кухни.

Мне было страшно.

Не за Мию. За себя.

Потому что он смеялся так же, как в тот день в коридоре, и я помнила, почему когда-то поверила ему.

Через неделю мы поехали в старую клинику за копиями документов. Адриан впервые услышал запись, на которой его мать говорила врачу изменить заключение.

Он сидел неподвижно.

Потом запись закончилась.

— Я не помню, чтобы когда-нибудь звучал настолько глупо, — сказал он.

— Ты ничего не говорил.

— Я говорю о себе. Я слышу, как она лжёт, и понимаю, что шесть лет называл это заботой.

В тот вечер он попросил меня дать ему шанс.

Не вернуться.

Не переехать к нему.

Просто начать с кофе и честных ответов.

Я согласилась не сразу.

Сначала мне пришлось вынести из шкафа коробку с детскими вещами. На самом дне лежала фотография из роддома. На её обороте всё ещё была чужая надпись: «Скажи ему правду до того, как это сделает она».

Я не выбросила снимок.

Но больше не прятала его.

Через три месяца дело дошло до суда. Виктор признал вину, чтобы получить меньший срок. Селия продолжала утверждать, что спасала сына, пока судья не показал ей банковские переводы на счета, открытые за границей.

Адриан не пришёл на оглашение приговора.

Он был на школьном празднике Мии.

Я тоже.

Мия играла лесную фею и забыла половину текста. Адриан сидел в первом ряду, держа в руках бумажную корону, которую она сделала ему утром.

Когда Мия увидела его, она улыбнулась и вспомнила последнюю реплику.

— Каждый, кто потерялся, может найти дорогу домой.

Я отвернулась, потому что глаза защипало.

Через шесть месяцев я уволилась из «Блэквелл и Рид» и открыла небольшую студию в Бруклине. Мы делали упаковку для местных мастерских, кафе и книжных магазинов. Никто не требовал от меня выглядеть безупречно в восемь утра. Иногда я работала в свитере, пока Мия рисовала за соседним столом.

Адриан не стал владельцем моей студии.

Он предложил вложиться, а я отказалась.

— Мне нужно знать, что я справилась сама.

— Тогда я просто буду покупать у тебя кофе, — ответил он.

Так он и делал.

Каждую среду в десять утра приходил за чёрным кофе и новым рисунком Мии. Иногда она рисовала его высоким, иногда лысым, а однажды изобразила с крыльями.

— Почему у меня крылья? — спросил он.

— Чтобы ты мог быстрее прилетать, когда мы зовём.

Он долго молчал после этих слов.

Первый снег выпал в январе. Мы стояли у окна студии, а Мия приклеивала к стеклу бумажные снежинки. Адриан принёс три горячих шоколада и один маленький пакетик для Жерара.

Внутри оказался новый красный бант.

— Старый порвался, — объяснил он.

— Ты запомнил?

— Я запоминаю всё, что связано с вами.

В тот вечер мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я могу вернуть тебе прежнюю жизнь. Квартиру, должность, деньги. Нужно только сказать, что ты ошибалась насчёт Адриана».

Я сразу поняла, кто его отправил. Селия находилась под стражей, но её адвокаты ещё пытались торговаться.

Следом пришло второе сообщение:

«Он всё равно бросит тебя. Такие мужчины не остаются».

Я посмотрела на Адриана. Он сидел на полу и помогал Мие собирать деревянный домик. Его рукав был испачкан клеем, а бумажная корона съехала на бок.

Я ответила:

«Мне больше не нужно, чтобы кто-то оставался из страха. И я не буду спасать вас от последствий ваших решений».

После этого заблокировала номер.

Адриан поднял голову.

— Всё хорошо?

— Да.

— Уверена?

Я подошла к окну. На стекле таяла снежинка, которую Мия вырезала слишком большой, поэтому она закрывала весь угол.

— Теперь да.

Мия подбежала к нам и вложила мою руку в руку Адриана.

— Мама, папа, смотрите! Жерар тоже хочет снег.

Она подняла слона. На его ухе снова была красная ленточка — новая, аккуратно завязанная Адрианом.

Я посмотрела на неё и впервые не почувствовала боли.

Только тепло.

Мы вышли на улицу втроём. Снег ложился на плечи, на волосы, на бумажную корону. Мия смеялась и тянула нас за руки, а я шла рядом с человеком, которого когда-то потеряла, но не собиралась больше терять себя.

Красная ленточка на ухе Жерара трепетала на ветру.

На этот раз я не отпускала.