ЧАСТЬ 4 — Моя пятилетняя дочь пришла к мафиозному боссу после увольнения матери, но его телохранитель внезапно побледнел

 

ЧАСТЬ 4

…Я не успел ответить.

Вызов оборвался.

Лили стояла в дверях кабинета и держала своего кролика за заштопанное ухо.

София вскочила.

— Что случилось?

Я передал ей телефон.

— Они знают о Лили.

Маркус медленно отступил к стене.

— Я не имею к этому отношения.

— Вы только что сказали, что Вескари узнают о прошлом, — ответил я. — Откуда вы знаете, что они уже знают?

Он промолчал.

Его адвокат закрыл папку.

— Господин Белл, я больше не представляю вас.

— Вы не можете уйти.

— Могу. И сейчас уйду.

Маркус схватил его за рукав.

— Я заплачу вдвое.

— Мне нужны деньги, а не обвинение в соучастии в похищении ребёнка.

Он вырвал рукав и вышел.

Маркус остался один против трёх людей и записи, которая уже была отправлена на защищённый сервер.

Я включил громкую связь и набрал номер начальника городской полиции, которому доверял ещё мой отец.

— Мне нужна защита для женщины и ребёнка, — сказал я. — И ордер на обыск в порту Ред-Хук.

— Против кого?

Я посмотрел на Маркуса.

— Против тех, кто шесть лет назад подделал приказ об увольнении и сейчас угрожает моей дочери.

Маркус рассмеялся, но смех получился сухим.

— Ты думаешь, один файл всё изменит?

— Нет. Всё изменит то, что ты сам сказал на записи.

Через двадцать минут нас вывели из здания через подземный гараж. София сидела рядом со мной в автомобиле, Лили — между нами. На ней были те самые жёлтые сапожки, только теперь я заметил, что на левом носке нарисован чёрный кот.

— Папа, а ты правда можешь нас спасти? — спросила она.

Я обернулся.

— Я не знаю, смогу ли спасти вас от всего. Но больше никто не будет принимать решения за твою маму.

София посмотрела на меня.

— А за меня?

— Тоже нет.

Она впервые за много лет почти улыбнулась.

В 18:10 полиция прибыла в порт. Мы оставались в машине, пока люди в форме входили на склад номер девять. Там нашли двух вооружённых мужчин, телефоны с перепиской и металлический футляр, такой же, как на архивной записи.

Маркуса задержали в его загородном доме.

Он пытался позвонить мне из комнаты для допросов.

Я приехал не сразу.

В 22:45 я вошёл в маленькую комнату с зеркальным стеклом. На столе стоял диктофон, а перед Маркусом лежала чашка остывшего кофе.

Он выглядел старше, чем утром.

— Ты всё равно не понимаешь, — сказал он. — Я удерживал семью от войны.

— Ты угрожал беременной женщине.

— Я спасал вашу империю.

— Нет. Ты спасал себя.

Следователь включил запись.

Из динамика прозвучал голос Маркуса: «Если Моретти узнает, что ты беременна, переговоры с Вескари сорвутся».

Маркус слушал, не двигаясь.

Потом его собственный голос произнёс: «Девочка исчезнет первой».

Он закрыл глаза.

Я наблюдал за ним и впервые понял, что самое страшное наказание — не когда человек слышит обвинение, а когда он слышит себя и уже не может притвориться другим.

— Я этого не говорил, — прошептал он.

Следователь остановил запись.

— Говорили. На вашей записи.

Маркус посмотрел на меня.

— Ты заберёшь заявление, если я расскажу, кто отдал приказ?

— Нет.

— Доминик, подумай.

— Я слишком долго думал вместо других.

Он назвал имя старшего советника Вескари. Тот умер годом ранее, но оставил после себя людей, счета и инструкции. Маркус признался во всём: в подделке приказа, в письмах, в слежке за Софией, в подкупе сотрудника отдела безопасности.

Я вышел на улицу в 23:30.

Шёл мокрый снег.

София ждала меня в машине. Лили спала, обняв кролика.

— Всё закончилось? — спросила София.

— Нет. Но теперь правда на нашей стороне.

— Ты уверен, что это место безопасно?

— Нет.

Она повернулась ко мне.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Уехать на время. В дом у моря. Без охраны у каждой двери, если ты этого не захочешь. Я продам часть бизнеса, который связан с людьми моего отца, и создам фонд для тех, кого шантажировали мои конкуренты.

— Ты решил всё за одну ночь?

— Нет. Я впервые спрашиваю.

София долго молчала.

— А если я скажу, что не хочу быть частью твоей жизни?

— Я буду приходить к Лили только так, как ты разрешишь. И буду оплачивать её образование не потому, что покупаю ваше доверие, а потому что я её отец.

— Ты не можешь вернуть шесть лет.

— Знаю.

— И не можешь назвать себя хорошим человеком только потому, что наконец сделал правильное.

— Знаю.

Она отвернулась к окну.

— Тогда начнём с завтрашнего завтрака.

Это было не прощение.

Но это было начало.

Через три дня София и Лили переехали в безопасную квартиру, которую выбрала сама София. Она отказалась от моего большого дома, от прислуги и от отдельного крыла с видом на залив.

— Я не хочу, чтобы Лили росла в музее твоей власти, — сказала она.

Я согласился.

В старой квартире осталась почти пустая детская. На подоконнике лежал бумажный рисунок Лили: три фигуры под кривым жёлтым солнцем. У одной фигуры были длинные волосы, у второй — огромные руки, а у третьей вместо лица был круг с двумя точками.

Рядом лежал её плюшевый кролик. Она забыла его на одну ночь, и я привёз игрушку утром.

На кухне София поставила передо мной кофе.

— Ты всё ещё носишь эти часы? — спросила она.

Я достал из жилета серебряные карманные часы с треснувшим стеклом.

— Отец подарил их мне в день, когда сказал, что власть нельзя выпускать из рук.

— И ты ему поверил?

— Долгое время.

София провела пальцем по царапине на крышке.

— Что теперь с ними сделаешь?

— Оставлю. Но больше не буду сверять по ним чужую жизнь.

Неделю спустя я продал дом, где Лили впервые спросила меня о матери. Не потому, что хотел забыть тот день. Наоборот. Я хотел, чтобы воспоминание осталось там, где оно началось, а мы получили пространство для новых.

Через месяц Маркусу предъявили обвинения в подделке документов, угрозах, вымогательстве и организации похищения. Двое мужчин из порта заключили сделку со следствием.

Я не присутствовал на каждом заседании.

София тоже.

Нам было важнее другое.

В новую квартиру мы купили круглый деревянный стол. Лили выбрала жёлтые занавески. По утрам она ставила рядом с моей тарелкой рисунок, который сделала накануне.

Иногда на рисунке у меня не было лица.

Я не спрашивал почему.

В конце ноября выпал первый снег. Лили стояла у окна в красном свитере и считала хлопья.

— Папа, ты останешься до ужина?

— Если мама разрешит.

— Я разрешаю, — сказала София из кухни. — Но ты будешь чистить картошку.

— Я умею.

— Ты однажды сжёг воду.

— Это была сложная вода.

Лили засмеялась.

Её смех больше не был для меня доказательством родства. Он был просто смехом моей дочери.

И этого оказалось достаточно.

В декабре пришло письмо от Маркуса. Его адвокат просил о встрече и обещал передать сведения о счетах Вескари в обмен на моё ходатайство.

Я прочитал письмо вечером, когда София укладывала Лили.

Телефон зазвонил.

— Доминик, — сказал Маркус. — Ты должен меня вытащить.

— Нет.

— Я могу всё исправить.

— Ты уже всё сказал.

— Я спасал тебя.

Я посмотрел на часы, лежавшие возле лампы. Треснувшее стекло отражало тёплый свет.

— Ты спасал только собственную власть.

— У тебя ничего не останется без меня.

Я услышал, как в соседней комнате София читает Лили сказку. Её голос был спокойным. Дом дышал тишиной, которой у нас никогда не было.

— У меня осталось главное, — сказал я.

— Что?

— Возможность не возвращаться.

Я положил трубку.

Маркус больше не звонил.

Весной суд утвердил сделку со следствием. Он получил срок, а его имущество пошло на компенсации людям, которым он угрожал. Я не праздновал. Просто подписал документы и вышел под дождь.

София ждала меня у школы.

Лили выбежала через ворота с рюкзаком, украшенным наклейками.

— Папа, я получила пятёрку за чтение!

— Я горжусь тобой.

— А ещё я нарисовала нам дом.

Она раскрыла тетрадь.

На картинке стоял маленький дом у моря. В окне горел свет. На крыльце были изображены три пары обуви: мамины ботинки, мои тяжёлые туфли и жёлтые сапожки, поставленные неправильно.

— Почему сапожки опять не на тех ногах? — спросил я.

Лили пожала плечами.

— Так они быстрее идут.

София засмеялась. Я тоже.

В тот вечер она впервые сама взяла меня за руку.

Мы не стали семьёй из старой мечты. Та семья была невозможна. Слишком много страха, лжи и лет стояло между нами.

Мы стали другой.

Настоящей.

Иногда прошлое звонило в дверь. Иногда мне хотелось открыть её и снова всё контролировать, как раньше. Но я научился останавливаться.

Научился спрашивать.

Научился оставаться, даже когда не мог исправить сделанное.

Однажды перед сном Лили положила на тумбочку своего кролика и мои карманные часы.

— Папа, а почему у них треснуло стекло?

— Потому что однажды я слишком крепко держал их в руке.

— А теперь держишь не крепко?

— Теперь осторожно.

Она кивнула и уснула.

Я стоял у окна и смотрел, как первый весенний снег тает на подоконнике. Потом взял часы, открыл крышку и впервые перевернул их другой стороной.

На внутренней стороне, под старой датой, была едва заметная надпись, которую я никогда не замечал: «Время не возвращается. Но его можно прожить иначе».

Я закрыл часы.

Из комнаты донёсся сонный голос Лили:

— Папа, ты здесь?

— Здесь.

И на этот раз я действительно был там.