ЧАСТЬ 4 — Я вернулась после обеда и увидела пустые стулья, но слова Валерии заставили Даниэля впервые перестать улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение дважды.

Потом набрала номер.

— Вы правда готовы говорить?

На том конце долго молчали.

— Готов. Но мне нужна защита.

— Она будет.

— София, вы не представляете, насколько далеко они зашли.

— Теперь представляю.

Утром Даниэль позвонил мне семь раз. На восьмой звонок я ответила.

— Отмени встречу с комиссией, — сказал он.

— Нет.

— Ты думаешь, тебе поверят из-за одной записи?

— Там не одна запись.

Он замолчал.

— Что ещё у тебя есть?

— То, что ты сам оставил.

— Я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил. На видео.

— София, мы были вместе три года.

— Именно поэтому я так долго тебе верила.

Он перешёл на шёпот.

— Валерия сказала, что ты просто хочешь отомстить.

— Валерия много чего говорит.

— Ты пожалеешь.

Я закрыла глаза.

Когда-то от этих слов у меня начинали дрожать руки. Теперь я слышала в них не угрозу, а отчаянную попытку вернуть власть.

— Больше не звони мне, — сказала я.

В девять утра я вошла в зал комиссии вместе с адвокатом отца. На стене висели часы с треснувшим стеклом. Каждая секунда звучала слишком громко.

Даниэль сидел напротив. Валерия рядом с ним держала папку обеими руками.

Председатель включил запись.

— Если подать это от имени Софии, совет не одобрит.

Голос Валерии прозвучал из динамика чисто и отчётливо.

Она вздрогнула.

Следом прозвучал голос Даниэля:

— Автором буду я.

Он опустил голову.

— Это вы сказали? — спросил председатель.

Даниэль поднял глаза.

— Фраза вырвана из контекста.

— Из какого контекста? — спросила я. — Из разговора о том, как украсть мою разработку?

— Я собирался вернуть тебе деньги.

— Ты не вернул даже моё имя.

Финансовый директор, Андрей Мельников, вошёл последним. Он положил на стол пачку банковских выписок.

— Премии и выплаты по проекту переводились на счета, связанные с Даниэлем и Валерией, — сказал он. — А расходы проводились через фиктивные договоры.

Валерия вскочила.

— Вы лжёте!

— Нет, — ответил Андрей. — Я сам подписывал распоряжения. И сам сохранил копии.

Адвокат Даниэля медленно закрыл папку.

— При таких обстоятельствах я больше не могу представлять клиента.

Лицо Даниэля стало пустым.

Комиссия признала меня автором разработки и передала материалы следователям. Компания заморозила их счета, а совет директоров отстранил обоих от должностей. Но я не чувствовала торжества.

Только усталость.

Когда мы вышли из здания, Даниэль догнал меня на лестнице.

— София, пожалуйста. Ты не понимаешь, что без тебя я всё потеряю.

Я повернулась.

— Ты потерял меня задолго до того, как я узнала о деньгах.

— Я любил тебя.

— Возможно. Но любовь не даёт права стирать человека.

Он схватился за перила.

— Куда ты теперь пойдёшь?

— Домой.

В тот вечер я вернулась в квартиру родителей. Через неделю сняла маленькую однокомнатную квартиру возле реки. Там было одно окно, скрипучий деревянный пол и кухня, где едва помещались два стула.

Мне нравилось.

Я забрала из прежней квартиры только свои вещи. Даниэль пытался спорить из-за книг, посуды и старого кресла.

— Это всё покупал я, — сказал он.

— А спокойствие ты не покупал. Я забираю его с собой.

Он впервые не нашёл ответа.

Позже я услышала собственные слова на записи ещё раз — уже в кабинете следователя. Мне было странно видеть себя прежнюю: живую, увлечённую, уверенную, пока я ещё верила, что рядом со мной люди, которые желают мне добра.

— Вы понимаете, что произошло? — спросил следователь.

— Да. Я наконец услышала, как они разговаривали обо мне, когда думали, что меня нет.

Он выключил запись.

В старой квартире осталась почти пустая комната. На стене всё ещё висел мой рисунок: кривой дом, два окна и маленькое солнце. Магнит в форме чайника держался на холодильнике, хотя сам холодильник уже был отключён.

Я сняла рисунок и положила его в чемодан.

Через три месяца комиссия окончательно закрепила за мной права на «Север». Я не стала возвращаться в прежнюю компанию. Вместо этого открыла небольшую студию и взяла двух молодых разработчиков, которые умели слушать.

Мы работали в комнате над книжным магазином. По утрам я варила кофе, записывала идеи в зелёную тетрадь и выключала телефон на час, чтобы никто не мог заставить меня снова жить чужими срочными делами.

По субботам ко мне приезжали родители.

Папа чинил полку.

Мама приносила суп и ругалась, что я слишком мало ем.

— Ты стала другой, — сказала она однажды.

— Какой?

— Тихой.

Я улыбнулась.

— Нет. Я просто больше не пытаюсь перекричать людей, которые всё равно не слушают.

Через несколько недель выпал первый снег. Я шла с работы вдоль реки, когда мне позвонила незнакомая женщина.

— Это София?

— Да.

— Я помощница Даниэля. Он просит передать, что готов встретиться.

— Зачем?

— Он хочет начать всё сначала.

Я остановилась. Снег ложился на перила тонким белым слоем.

— Передайте ему, что сначала нужно вернуть не отношения, а то, что он украл.

— Он говорит, что раскаялся.

— Раскаяние не возвращает годы.

— Он хочет хотя бы поговорить.

— Я уже всё сказала.

Я отключила телефон.

Вечером моя маленькая племянница Маша рисовала у меня на кухне. Она вывела дом, два окна и солнце, совсем как на старом рисунке.

— А почему у твоего дома нет двери? — спросила я.

Маша пожала плечами.

— Потому что ты сама решаешь, кого впускать.

Я долго смотрела на её рисунок.

Потом достала из ящика латунную флешку на красном шнурке. Раньше я носила её как напоминание о своём первом проекте. Теперь она лежала рядом с ключами от моей новой квартиры.

Я не уничтожила её.

Не из мести.

Просто некоторые вещи должны остаться, чтобы напоминать: ты однажды уже выбрала себя.

За окном снег укрывал реку. В комнате пахло супом, бумагой и свежей краской. Маша смеялась, мама звонила из соседней комнаты, а мой телефон молчал.

И впервые это молчание не было одиночеством.

Я повесила рисунок на стену и закрепила его маленьким магнитом в форме чайника.

Красный шнурок лег рядом с ним.

Дверь была открыта только для тех, кто действительно видел меня.