ЧАСТЬ 4

…— Что именно обнаружилось? — спросил Сергей.

На другом конце провода повисла пауза.

— Приезжайте с супругой и юристом, — ответил следователь. — По телефону это объяснять не буду.

Марина сразу схватила сумку.

— Я тоже поеду.

— Вы поедете отдельно, — сказала Ирина Викторовна. — И больше ничего не будете трогать в доме.

— Вы не можете мне указывать!

— Могу. Я ваш представитель больше не являюсь.

Марина замерла.

Ирина Викторовна сняла очки и протёрла их салфеткой.

— Я согласилась приехать, потому что считала дело семейным спором. Теперь вижу признаки сознательной провокации. Я не буду защищать человека, который лжёт и подделывает доказательства.

Марина посмотрела на брата.

— Серёжа, ты позволишь этой женщине разрушить нашу семью?

Сергей не ответил.

Он просто забрал с кухонного стола оригинал договора и положил его во внутренний карман.

В отделении полиции нас приняли в пять часов вечера. Коридор пах пылью, дешёвым кофе и мокрыми куртками. На стене тикали круглые часы, у которых отставала секундная стрелка.

Следователь, мужчина лет сорока с усталым лицом, включил компьютер.

— Марина Викторовна подала заявление, что ваша жена умышленно облила её водой и повредила одежду. К заявлению приложены фотографии и заключение о стоимости жилетки.

— Жилетка стоит почти как моя месячная зарплата, — тихо сказала я.

— Это неважно, — ответил следователь. — Важно другое. На фотографиях время указано десять тридцать две. Но камера у соседей записала, что Марина приехала в одиннадцать семнадцать.

Марина резко повернулась к нему.

— У меня часы могли сбиться!

— На снимке виден электронный календарь в машине. Он показывает ту же дату и одиннадцать восемнадцать.

Следователь нажал кнопку.

На экране появилась запись с камеры Тамары Петровны. Марина стояла у сарая во вторник вечером, держала в руках папку и фотографировала разбитое окно. Потом достала из сумки тяжёлый металлический предмет и ударила им по стеклу.

Я закрыла рот ладонью.

— Она сама его разбила, — прошептала я.

— Я хотела показать, что дом опасный, — вырвалось у Марины.

Она сама это сказала.

Сама.

Потом на экране появилась другая запись — из сарая. Марина разговаривала с тем самым мужчиной, который спрашивал о продаже. Следователь остановил видео, увеличил изображение и назвал его имя.

— Это ваш знакомый, Артём Власов. Он уже проходил по делу о мошенничестве с дачными участками.

Марина побелела.

— Я не знала.

— Знали, — сказала Ирина Викторовна. — Его подпись стоит на расписке.

Следователь достал из конверта копию документа.

Марина получила от Власова деньги за обещание продать участок после того, как вынудит брата подписать бумаги. Она уже потратила часть суммы.

Сергей долго смотрел на расписку.

— Ты продала нашу дачу ещё до того, как получила право на неё?

— Я думала, ты уступишь!

— Почему?

— Потому что ты всегда уступал! Всегда спасал меня от последствий!

В её голосе впервые не было злости. Только паника.

Вечером нам позвонила мать Сергея. Она плакала и просила не отдавать Марину под следствие.

— Она всё равно моя дочь, — говорила она.

Сергей держал телефон обеими руками.

— А я твой сын. Почему ты ни разу не спросила, кто платил за ремонт?

Мать молчала.

— Я больше не буду спасать человека, который каждый раз топит нас, — сказал он и положил трубку.

Следующие недели прошли в звонках, объяснениях и бумагах. Марина пыталась вернуть контроль: звонила соседям, писала родственникам, приходила к поликлинике и ждала меня у служебного входа.

— Олена, забери заявление, — просила она однажды под мелким ноябрьским дождём. — Я всё исправлю.

— Ты уже всё исправила сама, Марина.

— Я твоя семья.

— Семья не разбивает окна, чтобы отнять дом.

Дело передали в суд. Следователь подтвердил подделку фотографий, умышленную порчу имущества и попытку мошенничества. Власов исчез, но его нашли через три недели на вокзале в другом городе.

На заседании Марина впервые услышала собственный голос со стороны. Запись включили без предупреждения. В зале стало так тихо, что я слышала, как щёлкает ручка судьи.

«Олена будет молчать, как всегда».

Марина опустила голову.

Я посмотрела на неё и не почувствовала торжества. Только усталость.

Суд назначил ей наказание и обязал возместить ущерб. Власов получил отдельное дело. Дача осталась у Сергея.

Через месяц мы вернулись туда вдвоём. Газон снова был сухим, клубника укрыта соломой, а в сарае появилась новая дверь.

Комната, где Марина хранила свои вещи, опустела. На полке осталась только фотография: мы втроём, ещё до всех ссор, стоим возле первого собранного Сергеем стола.

Я хотела убрать её, но Сергей остановил меня.

— Пусть стоит. Это тоже часть правды.

Весной мы открыли маленькую теплицу и стали продавать рассаду соседям. Я сократила смены в поликлинике. Сергей начал чинить садовую мебель на заказ. По вечерам мы сидели на веранде, слушали дождь и больше никого не ждали.

Однажды в июне наша племянница Вика приехала к нам с матерью. Девочка молча подошла к грядкам и подарила мне рисунок: дом, зелёные кусты и чёрные струи воды, похожие на маленькие фонтаны.

— Это ты, тётя Олена? — спросила она.

— А почему я держу пульт?

— Потому что ты наконец сама решила, когда включать воду.

Я засмеялась, а потом отвернулась, чтобы девочка не увидела слёз.

Через несколько дней пришло сообщение от Марины. Она писала, что вышла после заседаний, что ей негде жить и что мы обязаны помнить родство.

Я перечитала его дважды.

Сергей стоял у окна.

— Ответишь?

— Да.

Я написала: «Я желаю тебе научиться жить без чужого дома. Но возвращаться в нашу жизнь ты больше не будешь».

И заблокировала номер.

В тот вечер пошёл первый летний дождь. Я вышла на участок и нажала кнопку на маленьком чёрном пульте.