ЧАСТЬ 4

Я сжала телефон так сильно, что пластмассовый корпус хрустнул.

— Где мой отец?

— Мы пока не знаем, — ответила женщина. — Но на его столе нашли вашу фотографию и список фамилий. Среди них есть Алексей Воронцов.

Алексей резко поднял голову.

— Это не я.

— Я не сказала, что ты виноват, — произнесла я.

В кабинете пахло пылью, мокрой одеждой и йодом из разбитой аптечки. За стеной продолжал тикать старый школьный будильник, будто не замечал, что привычный порядок уже развалился.

Директор схватил папку.

— Вы все понимаете, что будет, если эти бумаги выйдут наружу? Воронцов-старший уничтожит каждого из вас.

Алексей повернулся к нему.

— Вы говорили, что мой отец всё знает.

Павел Сергеевич отвёл взгляд.

— Он знает достаточно.

— Тогда почему вы заставили нас следить за Натальей?

— Потому что вы были единственными, кому она доверяла хотя бы немного.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Я вспомнила первые занятия: три мальчика сидели на задней парте, не слушали про клетки, курили за окном и всё время смотрели на часы. Я думала, они издеваются. А они, оказывается, ждали приказов взрослых, которые прятались за их спинами.

Но жалость не могла отменить того, что они заперли меня и расписали мои маршруты.

— Вы могли прийти ко мне, — сказала я.

Алексей усмехнулся без радости.

— И сказать: «Нас заставляют шпионить за вами»? Мой отец бы отправил меня в закрытое училище. Дмитрия избили бы. А Сергея просто вывезли.

— Поэтому вы выбрали меня?

— Мы выбрали того, кого, как нам казалось, можно было заставить замолчать.

Эта честность оказалась страшнее любой угрозы.

В 20:05 в школу приехал районный врач. Михаилу обработали рану, а Вере Ивановне дали успокоительное. Пока они занимались сторожем, я заметила, что Сергей исчез.

На подоконнике остался его медный мотоциклетный брелок.

— Где брат? — спросила я.

Дмитрий побледнел.

— Он пошёл к карьере.

— Зачем?

Алексей ответил вместо него:

— За вашим отцом.

Мы выбежали во двор. Дождь усилился, земля под ногами хлюпала. Мотоцикл Сергея стоял у школьных ворот, двигатель ещё потрескивал. На сиденье лежал мой медный желудь — брелок, который я считала потерянным утром.

Я поняла: Сергей взял его не случайно. Он оставил знак.

У карьера нас встретил ветер, пахнущий глиной и бензином. Внизу, возле заброшенного вагончика, горел фонарь. Сергей стоял у двери, а перед ним — мой отец, Николай Петрович, с разбитой губой.

— Папа!

Отец поднял руку.

— Не подходи. Здесь ещё один человек.

Из вагончика вышел мужчина в тёмном плаще. Я сразу узнала его по фотографии в районной газете: заместитель председателя области Виктор Воронцов, отец Алексея.

— Наталья, — сказал он спокойно, — вы очень похожи на свою мать.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Вы знали мою мать?

— Я был последним, кто видел её перед аварией.

Отец посмотрел на него с такой ненавистью, что мне стало холоднее ветра.

— Он не просто торговал лекарствами, — сказал Николай Петрович. — Он подстроил ту аварию. Твоя мать нашла документы и собиралась отнести их в область.

Алексей медленно отступил от отца.

— Вы говорили, что она погибла случайно.

Виктор Воронцов ударил его взглядом.

— Ты ещё слишком мал, чтобы понимать.

— Мне семнадцать, — ответил Алексей. — Достаточно, чтобы понять, почему вы прятали нас в Берёзовке.

Теперь всё сошлось: яркие куртки, мотоциклы, пачки денег, внезапный переезд. Их отец отправил сыновей в деревню не для учёбы. Он сделал их живым щитом, заставив следить за дочерью женщины, которая когда-то могла разрушить его карьеру.

Я посмотрела на Сергея.

— Ты привёл его сюда?

— Он сам приехал, — сказал мальчик. — Я нашёл отца в больнице. Он хотел забрать папины бумаги. Я понял, что должен привести вас раньше.

Виктор достал из кармана пистолет.

Отец шагнул передо мной.

— Виктор, хватит.

— Ты молчал десять лет, Николай.

— Я молчал, потому что у меня была только одна дочь. А теперь она знает правду.

Я посмотрела на мокрые лица трёх братьев. Они были напуганы, но не отступали.

— Оружие вам не поможет, — сказала я.

Виктор усмехнулся.

— Здесь никто не услышит.

— Услышат.

Я показала на край карьера. Там стояла Вера Ивановна с районным врачом и Михаилом. Сторож держал в руках папку, а рядом находился председатель сельсовета. Он приехал не один: за ним виднелись двое областных работников, вызванных тем самым звонком из прокуратуры.

Виктор побледнел.

— Кто вам сообщил?

Михаил поднял школьный телефонный провод, который тянулся от вагончика к старому столбу.

— Я не только сторож. Я бывший связист. Пока вы спорили, линия работала.

Виктор понял, что его слышали.

Но он всё ещё держал оружие.

Отец медленно опустился на колено передо мной.

— Наташа, я должен был рассказать тебе раньше.

— Почему не рассказал?

— Потому что твоя мать оставила мне письмо. Она просила: если я не смогу защитить тебя, пусть ты хотя бы вырастешь без страха. Я думал, молчание и есть защита.

Я посмотрела на его разбитую губу.

— Молчание привело их ко мне в кабинет.

Он кивнул.

— Знаю.

Виктор резко повернулся к сыновьям.

— Алексей, подними руку и подойди сюда.

Алексей не двинулся.

— Нет.

Одно короткое слово изменило всё.

Виктор сжал оружие, но Сергей бросил в него камень. Пистолет упал в мокрую траву. Дмитрий толкнул брата в сторону, а Михаил успел наступить на оружие раньше, чем Виктор его поднял.

Всю ночь в школе переписывали документы и составляли показания. Я не стояла рядом с мальчиками, когда их отец увезли. Я сидела с ними в кабинете биологии, где ещё утром объясняла строение клетки.

Алексей смотрел на медный желудь у меня на ладони.

— Вы нас ненавидите?

Я долго молчала.

— За то, что вы сделали, я не могу просто забыть. Но я видела, кто превратил вас в своих сторожевых собак.

— Что теперь будет?

— Вы скажете правду. Всю. Не ту, которую вам приказали.

Дмитрий кивнул.

Сергей впервые за весь вечер заплакал, уткнувшись лбом в рукав спортивной куртки.

Отец сидел у окна, прижимая к губе салфетку. Я подошла к нему с письмом матери, найденным в папке.

— Прочитаем вместе?

Он взял лист обеими руками.

На первой странице стояла дата: 3 июля 1977 года. Мать писала, что боялась не смерти, а того, что дочь однажды узнает правду от чужих людей. В конце была одна просьба: «Если Наташа станет учительницей, пусть никогда не позволит взрослым прикрываться детьми».

Я перечитала эту строку вслух.

За стеклом карьера серел рассвет, но я не смотрела на него. На столе лежали три ученические тетради, накладные на лекарства и письмо женщины, которую я помнила только по фотографиям.

Я открыла классный журнал и вписала напротив фамилий Воронцовых не оценки, а дату предстоящих показаний.

Алексей заметил запись.

— Это тоже урок?

Я закрыла журнал.

— Самый трудный.

Он поднял голову.

— А если мы не выдержим?

Я положила медный желудь рядом с его рукой.

— Тогда будете говорить по одному предложению. Но правду.

Снаружи ударил школьный звонок — хотя никто не подходил к кнопке. Его медный голос прокатился над Берёзовкой, и трое братьев одновременно вздрогнули.

А я впервые услышала в нём не начало урока, а имя моей матери.

Пропустили начало?