ЧАСТЬ 4 — На восьмом месяце беременности муж отказался оплатить лекарства, а его спокойный голос вдруг заставил меня перестать плакать

ЧАСТЬ 4

…и я поняла это по голосу врача ещё до того, как вошла в кабинет.

— Садитесь, Валентина, — сказала она.

На столе лежала моя карта, рядом — снимок Насти. Врач несколько раз перелистнула страницы, будто подбирала слова, которые не разрушат меня окончательно.

— Что случилось?

— У вас начались преждевременные изменения. Нужна госпитализация. Возможно, роды придётся принимать раньше срока.

Я положила руку на живот.

— Она в безопасности?

— Пока да. Но оставаться дома вам нельзя. Особенно после стресса.

Я закрыла глаза. За последние сутки мне казалось, что я уже пережила самое страшное. Оказалось, нет.

Мама приехала через двадцать минут с маленькой дорожной сумкой и термосом сладкого чая.

— Я всё собрала, — сказала она. — Пижама, зарядка, документы. И вот это.

Она достала из бокового кармана мой вязаный носок со смешной выпуклой звездой.

Я не помнила, как он выпал из моего пальто.

— Нашла в прихожей, — объяснила мама. — Пётр наступил на него, когда уходил.

Я прижала носок к груди.

Пётр звонил всю ночь.

Сначала он говорил, что всё недоразумение.

Потом требовал поговорить с ним без адвоката.

Затем прислал одиннадцать сообщений подряд.

«Ты не понимаешь, что делаешь».

«Анжела всё неправильно поняла».

«Давай решим мирно».

«Я могу забрать заявление, если ты тоже откажешься».

Мой телефон не замолкал. Я передала его следователю, а сама впервые за много месяцев выключила звук.

На следующий день в больницу приехал его адвокат — молодой мужчина с дорогими часами и папкой из чёрной кожи.

— Ваш супруг готов компенсировать расходы, — сказал он.

— Какие расходы?

— Медицинские, бытовые. В обмен на то, что вы не будете распространять запись и отзовёте заявление.

— Он понимает, что запись уже у следователя?

— Полагаю, понимает.

— Тогда почему вы здесь?

Адвокат снял очки.

— Потому что он не понимает ничего другого. Он уверен, что вы испугаетесь.

Я посмотрела на свои руки. Ногти были короткими, на большом пальце осталась полоска йода после капельницы.

— Передайте ему: я больше не буду спасать его от последствий его решений.

Адвокат кивнул.

— Это ваш окончательный ответ?

— Да.

— Тогда я отказываюсь представлять его дальше. Он скрыл от меня часть документов и солгал о происхождении денег.

Это было первое поражение Петра, о котором он узнал не от меня.

Через два дня следователь пригласил меня и маму на просмотр записи с камеры в подъезде. На экране Пётр входил в квартиру вместе с Анжелой. В руках он держал коробку с документами. Потом возвращался один и забирал из почтового ящика конверты.

— Мы думали, что он просто изменяет, — тихо сказала мама.

— Я тоже.

Следователь включил звук.

Пётр говорил Анжеле:

— Как только она родит, будет не до счетов. Я оформлю всё на себя, продам помещение, а потом скажу, что деньги ушли на лечение.

Анжела спросила:

— А ребёнок?

— Ребёнок останется её проблемой. Мне нужна свобода.

Я слушала собственный страх со стороны. Каждое его слово было сказано им самим. Без давления. Без ошибки. Без чужой подсказки.

Я думала, что после этого почувствую торжество. Но почувствовала только усталость.

В тот же вечер Петра задержали для допроса по делу о мошенничестве и подделке документов. Суд позже ограничил его доступ к общим счетам и запретил приближаться к моей квартире и больнице. Деньги, которые он успел перевести, заморозили. Долю мастерской признали моей, а помещение временно передали под управление независимому управляющему.

Анжела дала показания. Она не стала ждать, пока Пётр принесёт ей обещанную новую жизнь.

Настя родилась через три недели, ранним утром, когда за окном шёл первый настоящий снег.

Она была крошечной, сердитой и удивительно громкой. Когда акушерка положила её мне на грудь, я услышала тонкий крик и поняла: моя дочь уже умеет требовать своё место в мире.

Пётр увидел её только на фотографии, которую передала его мать. Я не запрещала ему стать отцом, но больше не позволяла ему быть хозяином моей жизни.

Через месяц после выписки я вернулась в нашу квартиру одна.

В спальне не осталось его вещей. Пустой шкаф гулко отдавал каждый шаг. На стене висела фотография, где мы стояли у старого автомобиля и улыбались так, словно обещания были гарантией.

Я сняла фотографию и оставила её на подоконнике.

Не из жалости.

Просто не хотела больше держать её в руках.

Потом я открыла окно. В комнату вошёл холодный воздух и запах мокрого асфальта. Чёрная сажа всё ещё оседала на подоконнике, но теперь это была не наша тюрьма, а просто пыль, которую можно вытереть.

Через три месяца я стала работать в мастерской, доставшейся от бабушки. Сначала разбирала счета, потом договорилась с арендаторами, а по вечерам шила для Насти мягкие игрушки.

Мы переехали в маленькую квартиру ближе к центру. В ней были жёлтые стены, скрипучий деревянный пол и окно, выходившее на трамвайную остановку.

Настя спала в кроватке, а я училась не просыпаться от каждого звука.

По утрам мы гуляли до пекарни. Я покупала себе кофе, ей — молочную кашу, хотя она всё равно тянулась руками к моей чашке.

— Мама, это твоё?

— Моё.

— А это моё?

— Твоё.

Она задумалась, а потом показала на дом.

— И дом наш?

Я улыбнулась.

— Наш.

Однажды вечером, когда Насте исполнилось почти полгода, мне пришло письмо от Петра. Он писал, что осознал ошибки, что Анжела его предала, что следствие разрушило его жизнь и что он хочет начать всё сначала.

В конце стояло: «Я всё ещё люблю тебя».

Я прочитала письмо дважды. Потом положила его рядом с фотографией и не стала отвечать сразу.

На следующий день он позвонил.

— Валя, пожалуйста, — сказал он. — Я изменился.

— Я верю.

— Тогда дай мне шанс.

— Нет.

— Ты даже не спросишь почему?

— Я знаю почему.

— Я отец Насти.

— Да.

— Значит, ты не можешь просто вычеркнуть меня.

— Я не вычёркиваю тебя. Я оставляю тебе только ту роль, которую ты сам выбрал.

Он долго молчал.

— Ты стала жестокой.

— Нет, Пётр. Я просто перестала быть удобной.

Я завершила разговор и выключила телефон.

Настя заплакала в соседней комнате. Я вошла, подняла её и поправила одеяло. На рукаве моей домашней кофты была пришита маленькая тканевая звезда — я сделала её из старого носка, когда он стал мал дочери.

За окном пошёл снег.

Настя прижалась к моей шее и сонно прошептала:

— Мама, ты со мной?

— Всегда.

Я стояла у окна, держа её на руках, и смотрела, как белые хлопья ложатся на город, скрывая чёрную пыль.

Звезда на рукаве тихо качнулась вместе с её дыханием.

И впервые я не ждала, что кто-то придёт нас спасать.