ЧАСТЬ 4

— Он уже у нотариуса? — переспросила я.

— Да, — ответила Марина Сергеевна. — И с ним Ольга Руднева.

Отец встал.

— Тогда едем.

Виктор Андреевич позвонил адвокату, пока мы спускались к машине. Матвей остался с няней, а я впервые за много лет почувствовала, что могу оставить сына не потому, что вынуждена, а потому, что рядом действительно безопасно.

На улице шёл мокрый снег. Он таял на капоте внедорожника и превращался в прозрачные дорожки.

— Папа, я боюсь, — сказала я.

— Бояться можно. Возвращаться в прежнюю жизнь нельзя.

Через двадцать минут мы подъехали к нотариальной конторе. Антон стоял у стеклянной двери и говорил по телефону. На нём был тот самый костюм, который он накануне называл символом своего нового уровня. На лацкане виднелась белая нитка.

Он увидел меня и сразу выпрямился.

— Елена, ты всё неправильно поняла.

— Я пока ничего не поняла, — ответила я. — Но собираюсь.

Ольга вышла следом. Она держала кожаную папку и нервно постукивала ногтем по её краю.

— Виктор Андреевич, вы не имеете права вмешиваться, — сказала она.

— Имею. Особенно когда ваши действия затрагивают моего внука и имущество моей дочери.

Адвокат отца, Сергей Николаевич, подошёл к нам с двумя сотрудниками полиции.

Антон побледнел.

— Это что, спектакль?

— Нет, — сказал Сергей Николаевич. — Это уведомление о задержании для дачи объяснений.

— Меня нельзя задерживать! Я руководитель отдела!

— В должности вы больше не состоите.

Антон повернулся ко мне.

— Ты это устроила?

— Нет. Я просто перестала молчать.

Он бросился к нотариусу, но тот уже запер дверь кабинета.

— Господин Крылов, документы на опеку подписаны не будут, — сказал нотариус через приоткрытую дверь. — Вы представили сведения, которые противоречат имеющимся материалам.

— Какие материалы? — заорал Антон.

Сергей Николаевич включил диктофон.

Из маленького динамика снова раздался голос Антона: «Забирай ребёнка и катись к папочке в колхоз!»

В холле стало тихо.

Антон слушал собственные слова, но смотрел на меня, будто это я подделала его голос. Он услышал, как я прошу не кричать при ребёнке. Услышал плач Матвея. Услышал свой смех.

— Выключите это, — прошептал он.

— Это ваша запись, — сказал адвокат.

— Я был зол.

— Вы были жестоки, — ответила я.

Полицейский надел на него наручники. Ольга отступила к стене и выронила папку. Бумаги рассыпались по мраморному полу.

— Антон, скажи им, что это всё недоразумение! — крикнула она.

Он посмотрел на неё.

— Ты обещала, что деньги уже выведены.

Ольга закрыла рот ладонью.

Этой фразы оказалось достаточно, чтобы разрушить последние попытки сделать вид, будто речь идёт о семейной ссоре.

Отец не улыбался. Он только устало прикрыл глаза.

— Елена, забери ребёнка и поезжай домой.

— В какой дом?

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— В тот, который выберешь сама.

В тот же вечер мне позвонил Сергей Николаевич.

— Антон просит встретиться, — сказал он.

— Зачем?

— Хочет, чтобы вы забрали заявление и подтвердили, что всё произошло из-за вашего эмоционального состояния.

— А его адвокат?

— Отказался подписывать эту версию. Слишком много доказательств.

Я сидела в комнате Матвея. На полу лежали деревянные машинки, а на подоконнике остывал чай. Красный эмалированный термос стоял рядом. Я привезла его из нашей квартиры, хотя Антон столько раз называл его хламом.

— Передайте Антону, что я не буду спасать его от последствий его решений.

— Я так и скажу.

На следующий день Антон позвонил сам. Его голос был хриплым.

— Лена, я всё исправлю.

— Ты уже исправил. Ты показал мне, кто ты.

— Я люблю тебя.

— Любовь не заставляет ребёнка прятаться в шкафу.

На другом конце повисла тишина.

— Ты пожалеешь, — сказал он.

— Возможно. Но не о том, что ушла.

Я положила трубку.

Через три дня состоялось первое заседание по вопросу временной опеки над Матвеем. Антон пришёл в той же рубашке, только воротник был помят. Он выглядел меньше, чем раньше. Не страшным. Просто человеком, который впервые столкнулся с дверью, которую нельзя открыть криком.

Судья внимательно выслушала записи, заключение психолога и показания соседки, слышавшей его угрозы. Антон пытался перебивать.

— Я никогда не причинял вреда сыну.

— Вы причиняли вред его матери, — спокойно сказала судья. — Ребёнок это видел.

Мне назначили временное место жительства с Матвеем у отца. Позже суд оставил эту договорённость постоянной. Антон получил запрет приближаться к нам без согласования, а по делу о хищении началось отдельное расследование.

Ольга призналась первой. Она передала переписку, счета и записи разговоров. Антон оказался не жертвой заговора, а человеком, который годами строил собственную клетку и теперь обвинял всех, кто запер дверь.

Но самым тяжёлым был не суд.

Через неделю я вернулась в квартиру за оставшимися вещами. Вечер был холодный, лампа в прихожей мигала, а на кухне всё ещё стоял тот самый стол со следом от жирной тарелки.

Комната Антона была пустой.

На полке осталась только наша свадебная фотография. Я сняла её и перевернула лицом к стене. Не из злости. Просто больше не хотела каждый день объяснять себе, почему улыбаюсь рядом с человеком, которого боялась.

В шкафу висело моё бежевое платье, которое он называл немодным. Я забрала его тоже.

Красного термоса не было.

Я обыскала кухню, кладовку, балкон. Потом вспомнила, как Антон однажды бросил его в мусорное ведро.

Я нашла термос в общем контейнере во дворе. На крышке появилась новая царапина, но белая буква «Е» сохранилась.

Я прижала его к груди и вдруг заплакала.

Не потому, что потеряла мужа.

Потому, что так долго пыталась заслужить право остаться собой.

Через два месяца мы переехали в небольшой городок недалеко от отцовского хозяйства. Я сняла светлую квартиру над пекарней. По утрам внизу пахло корицей, а Матвей просыпался от звона подносов.

Я устроилась бухгалтером в семейное предприятие отца. Сначала боялась, что все будут видеть во мне только его дочь. Потом поняла: мне не нужно никому доказывать обратное.

Я умела работать.

Умела считать.

Умела замечать, когда цифры не сходятся.

По вечерам мы с Матвеем рисовали за кухонным столом. Он нарисовал дом, солнце и трёх людей, взявшихся за руки. Себя он изобразил посередине, а рядом написал кривыми буквами: «Мама не боится».

Я долго смотрела на рисунок.

— Я правда больше не боюсь? — спросила я.

Матвей задумался.

— Иногда боишься. Но всё равно идёшь.

Ему было четыре года, и он сказал это так уверенно, будто сам придумал главный закон жизни.

Зимой выпал первый снег. Мы пошли гулять к реке. Матвей толкал перед собой красную санку, а я несла термос. В нём был горячий чай с мятой.

На крышке всё ещё виднелась вмятина.

Отец позвонил вечером.

— Антон снова написал.

— Что он хочет?

— Говорит, что раскаялся. Просит разрешить ему увидеть Матвея.

Я помолчала.