ЧАСТЬ 4

Я смотрела на строчку и не могла вдохнуть.

— Это не моя подпись, — сказала я.

— Мы знаем, — ответил Сергей.

Павел вскочил так резко, что стул ударился о стену.

— Всё это незаконно! Вы не имеете права хранить старые документы и устраивать здесь допрос!

— А вы не имеете права подделывать отчёты и использовать чужую учётную запись, — спокойно сказал Сергей.

Карина схватила телефон.

— Мне нужен адвокат.

— Звоните, — ответил Сергей. — Только сначала выслушайте уведомление службы безопасности.

Через минуту в кабинет вошёл начальник охраны. Он положил на стол два запечатанных пакета и планшет с журналом доступа.

— Камеры сохранены, — сказал он. — Все файлы продублированы на внешний носитель. Удалить их уже невозможно.

Павел смотрел то на пакеты, то на Сергея.

— Ты понимаешь, что делаешь? Твой отец не хотел, чтобы это всплывало.

Сергей впервые потерял спокойствие.

— Не произноси имя моего отца так, будто защищаешь его.

— Он передал тебе предприятие, потому что доверял семье.

— Он передал мне долги, молчание и людей, которые боялись открыть рот.

Я медленно села. В голове шумело. Получалось, что отец Сергея был владельцем моего старого завода. Перед пожаром он оформил передачу контрольного пакета на подставное лицо, а меня назначили ответственной за качество без моего ведома. Если бы пожар уничтожил документы, вся вина легла бы на меня.

— Почему я ничего не знала? — спросила я.

Сергей ответил не сразу.

— Потому что ваш директор подменил приказ. Вы отказались подписывать отчёт о неисправности третьей линии, а на следующий день вас отстранили. Потом случился пожар. В документах сделали так, будто вы отвечали за весь участок.

— А Алексей?

Начальник охраны включил планшет.

На экране появилась запись из маленькой комнаты отдыха. Алексей Воронцов сидел перед камерой, постаревший, с глубокой складкой между бровей.

— Я не погиб, — произнёс он. — Я сбежал. Павел сказал, что если заговорю, посадят Веру и мою мать. Я взял другую фамилию и устроился сюда. Сначала хотел собрать доказательства. Потом понял, что сам стал частью схемы.

Карина отвернулась.

Сергей остановил запись.

— Алексей пришёл ко мне три недели назад. Но для проверки мне нужен был человек, которому он не мог бы солгать.

— Поэтому вы пригласили меня?

— Поэтому.

Он открыл последний лист. Там стояла заверенная экспертиза подписи, копия старого приказа и заключение о том, что мой доступ к архиву был закрыт за день до появления документа.

— Вы не просто подходите на должность, Вера Андреевна, — сказал Сергей. — Вы единственный человек, который может восстановить настоящую систему качества. И я хочу предложить вам руководство отделом.

Карина засмеялась, но смех оборвался.

— После всего этого вы всё равно собираетесь взять её?

— Нет, — ответил Сергей. — Я собираюсь дать ей ту должность, которую вы пытались у неё отнять.

В этот момент в коридоре зазвонил внутренний телефон.

Начальник охраны снял трубку, послушал и побледнел.

— Сергей Николаевич, приехали следователи. Но они не одни.

— Кто с ними?

Охранник посмотрел на Павла.

— Представитель прокуратуры. И бывший директор старого завода.

Павел сделал шаг к двери.

— Я должен поговорить с ним.

— Уже поговорите, — сказал Сергей.

Но Павел не двинулся. На его лице впервые не осталось ни уверенности, ни раздражения.

Только страх.

Через несколько минут кабинет заполнили люди в форме и представители службы безопасности. Карину вывели первой. Она не сопротивлялась, лишь на пороге обернулась ко мне.

— Вы думаете, что победили?

— Нет, — ответила я. — Я думаю, что теперь каждый отвечает за свои решения.

Павел попытался позвонить адвокату. Тот приехал через полчаса, выслушал его вполголоса и попросил всех выйти в коридор.

— Вы будете меня защищать? — спросил Павел.

— После того как ознакомлюсь с материалами.

— Я заплачу сколько угодно.

Адвокат снял очки и устало протёр переносицу.

— Дело не в деньгах. Вы скрывали от меня часть документов.

— Я хотел вас защитить.

— Вы хотели защитить себя. Это разные вещи.

Павел впервые услышал собственные слова со стороны. И понял это по тому, как опустились его плечи.

В комнате для совещаний Сергей включил запись с камер. На экране Карина произносила: «В вашем возрасте сюда уже не берут». Затем в кадре появлялась я, спокойная, с рукой на сумке.

— Это можно было не показывать, — сказала я.

— Нужно было, — ответил Сергей. — Не ради мести. Ради тех, кто услышит эту фразу завтра и решит, что должен уйти молча.

Я смотрела на экран и чувствовала не торжество, а усталость. Мне было шестьдесят два года. Я слишком долго спасала предприятия от чужой жадности и слишком часто платила за это собственным покоем.

Вечером я вернулась домой.

В прихожей пахло сушёными яблоками. Дочь Лена оставила на кухонном столе записку: «Мама, я горжусь тобой. Позвони».

Я сняла жакет и повесила его на крючок. Медная шестерёнка на сумке зацепилась за ручку шкафа и тихо звякнула.

Я долго стояла в темноте, слушая этот маленький звук.

Через три недели я подписала договор с компанией Сергея.

Не на сто двадцать тысяч, как обещали в письме.

На сто пятьдесят.

Но первым условием стало не повышение зарплаты. Я потребовала независимый контроль, открытый журнал изменений и право останавливать любую отгрузку без согласования с руководством.

Сергей подписал всё без споров.

— Вы понимаете, что после этого половина начальников будет вас бояться? — спросил он.

— Пусть боятся не меня, а плохих цифр.

В отделе я не стала самым громким человеком. Я просто приходила раньше всех, проверяла журналы, разговаривала с мастерами и учила молодых специалистов задавать неудобные вопросы.

Мальчик из приёмной, тот самый соискатель с ручкой, однажды пришёл ко мне на практику.

— Вера Андреевна, — сказал он, — а правда, что вы заметили подделку по одной цифре?

— По трём цифрам.

— Я тоже хочу так уметь.

— Тогда перестань бояться выглядеть занудой.

Он улыбнулся.

Зимой Лена приехала ко мне с шестилетним сыном Мишей. Миша рисовал на кухне завод: высокую трубу, жёлтые окна и крошечную женщину у ворот.

— Это ты? — спросила я.

— Да. Ты стоишь и всё проверяешь.

— А если всё хорошо?

— Тогда ты идёшь домой.

Я рассмеялась. Впервые за много месяцев легко и без горечи.