ЧАСТЬ 4

Отец не ответил Клэр.

Он смотрел на телефон в руке моей матери, будто пытался вернуть себе власть одним взглядом.

— Это не я, — сказал он.

— Тогда почему в письме стоит имя твоего помощника? — спросила Маргарет.

Отец выхватил телефон, но я перехватил его запястье.

— Отдай.

— Джулиан, ты не понимаешь, что происходит.

— Я понимаю достаточно.

В конце коридора появилась заведующая отделением — невысокая женщина с папкой под мышкой. За ней шёл мужчина из службы защиты пациентов, но он остановился в нескольких шагах и не вмешивался.

— Мистер Вэнс, — сказала заведующая, — мы получили распоряжение не выпускать близнецов из клиники до подтверждения законного представителя. Документ оформлен через благотворительный фонд вашего отца.

— Я не давал согласия, — сказал я.

— Мы знаем. Поэтому и вызвали вас.

Клэр прижала близнецов к себе.

— Они не останутся здесь из-за его игр.

— Никто не собирается разлучать вас, — ответила заведующая. — Но нам нужно понять, кто подал запрос и зачем.

Отец поднял трость.

— Я подал его, потому что детям угрожает нестабильная обстановка. Их мать скрывала беременность, жила под чужой фамилией и внезапно привела их к человеку, который ничего о них не знает.

Клэр побледнела.

Я почувствовал, как внутри поднимается ярость, но рядом стояли дети, и я не мог позволить ей говорить за меня.

— Ты пять лет делал вид, что я ничего о них не знаю, — сказал я. — А теперь называешь меня опасным?

— Ты бросил Клэр.

— Ты сделал так, чтобы я не узнал о ней.

— Она могла написать тебе ещё раз.

Клэр резко повернулась к нему.

— Я писала трижды. Третье письмо ты вернул мне с пометкой, что адресат отказался его получить.

Отец на секунду замер.

Мать подняла голову.

— Я видела этот конверт.

Клэр достала из сумки плоский пакет, перевязанный бечёвкой. На нём сохранилась почтовая наклейка и красная отметка о возврате.

— Я носила его пять лет, — сказала она. — Не потому, что надеялась на чудо. Потому что хотела однажды доказать мальчикам: я пыталась.

Я взял пакет.

На обороте стояла дата. Через два дня после нашего развода.

Внутри было короткое письмо.

«Джулиан, я беременна. Я не знаю, хочешь ли ты это знать. Но дети имеют право на отца, даже если мы больше не можем быть мужем и женой».

Чернила расплылись в одном месте. Наверное, от слёз.

Я перечитал письмо дважды.

Потом поднял глаза.

— Почему ты не сказала мне сейчас, когда увидела меня?

Клэр усмехнулась без радости.

— Потому что ты стоял перед нами как чужой человек. Я не знала, придёшь ли ты завтра. Не хотела, чтобы мальчики снова ждали того, кто исчез.

Ной посмотрел на меня.

— Ты можешь прийти завтра?

Вопрос был простым. Ответить на него оказалось труднее, чем заключить самый крупный договор в моей жизни.

— Да, — сказал я. — Если твоя мама разрешит.

Клэр опустила взгляд.

— Я не запрещу.

Отец усмехнулся.

— Трогательно. Но компания не переживёт твоей семейной истерики. Совет уже получил документы о переводах. Если они решат, что я использовал фонд незаконно, рухнет вся структура. Ты потеряешь контроль.

— Нет, — ответил я. — Контроль потеряешь ты.

Я позвонил финансовому директору прямо из коридора.

— Андрей, активируй независимую проверку фонда. Заморозь все счета, которыми распоряжается мой отец. И подготовь заседание совета на сегодня.

Отец побледнел.

— Ты не можешь заморозить семейный фонд.

— Могу. Он принадлежит компании, а не тебе.

— Я создал эту компанию.

— А я пять лет пытался понять, почему ты так легко позволил мне потерять жену.

Маргарет тихо сказала:

— Потому что он боялся не за тебя, Джулиан. Он боялся, что Клэр расскажет о счетах.

Я повернулся к ней.

— О каких счетах?

Отец резко сел на стул у стены. Трость выскользнула из его руки.

Клэр достала из папки ещё один лист.

— Перед разводом я увидела переводы с благотворительного фонда на фирмы, которых не существовало. Я сказала Ричарду, что сообщу тебе. Через два дня он пришёл к нам домой и сказал, что ты уже выбрал работу и подпишешь развод.

— Я не знала, что он украл деньги, — добавила Маргарет. — Я узнала позже, когда увидела платежи клинике.

Отец закрыл лицо ладонью.

— Это были временные займы.

— Пять лет? — спросила Клэр.

— Я собирался вернуть всё.

— После того как мальчики исчезли из документов? — спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Я хотел сохранить твою карьеру. Ты был слишком слабым рядом с ней.

Я почувствовал не злость, а страшную пустоту.

— Ты не сохранял мою жизнь. Ты заменил её своей.

К заседанию совета мы приехали вечером. Клэр сначала отказалась идти, но потом сказала, что хочет услышать всё сама. Мальчики остались в больнице с Еленой и заведующей, а я пообещал Ною, что вернусь до ужина.

В зале совета пахло полированной древесиной и перегретой бумагой. На длинном столе лежали распечатки платежей, копия письма Клэр и журнал клиники.

Отец вошёл последним.

— Вы разрушаете компанию из-за семейной ссоры, — сказал он.

Андрей поднялся.

— Нет. Мы проверяем двенадцать переводов на счета, связанные с вашим помощником.

— Эти деньги пошли на медицинскую помощь.

Елена, которую я пригласил как свидетеля, положила перед советом копию журнала.

— Нет. Они пошли за изменение персональных данных и сокрытие сведений о беременности.

Отец ударил ладонью по столу.

— Я не крал детей!

— Но вы украли у них отца, — сказала Клэр.

В зале стало неподвижно.

Отец посмотрел на неё, и его лицо дрогнуло.

— Я думал, что защищаю сына.

— Тогда почему вы запретили ему получать мои письма?

Он не ответил.

Андрей включил проектор. На экране появилась копия распоряжения клинике. Подпись Ричарда была чёткой, а рядом стояла приписка: «Не уведомлять Джулиана Вэнса без личного разрешения». Ниже — сумма перевода.

Отец встал.

— Я сделал это ради семьи.

— Нет, — сказала Маргарет. — Ты сделал это ради фамилии.

Решение совета оказалось быстрым: отец лишился полномочий, фонд перешёл под независимое управление, а все переводы направили на проверку. Компания не рухнула. Но фамилия Вэнс впервые перестала быть для него щитом.

Я не стал подавать на него заявление. Не из жалости. Просто не хотел превращать жизнь мальчиков в бесконечную череду кабинетов и объяснений. Но документы остались у независимых проверяющих, а отец больше не мог к ним прикоснуться.

Он потерял не свободу.

Он потерял право решать, что считать семьёй.

В больницу я вернулся поздно. Ной сидел на стуле у палаты и держал в руках свою тканевую сову. Итан спал, прижавшись к плечу Клэр.

— Ты пришёл, — сказал Ной.

— Я обещал.

— А завтра тоже придёшь?

Клэр посмотрела на меня поверх его головы.

Я не стал давать громких клятв. Дети слышат не слова, а то, выполняешь ли ты их.

— Завтра принесу тебе новую сову, — сказал я. — С обоими крыльями.

Ной нахмурился.

— А эту выбрасывать нельзя.

— Не будем.

Он вложил старую игрушку мне в ладонь.

— Тогда почини сам.

Я сел рядом с ним на холодный больничный пол. Клэр молча протянула мне иглу и катушку ниток из своей сумки.

Пока я пришивал оторванное крыло, Ной рассказывал, как Итан боится громких сирен, Итан сонно спорил, а Клэр впервые за весь день улыбнулась не из вежливости.

У меня дрожали пальцы. Шов получался кривым.

— Ты всегда так шьёшь? — спросила Клэр.

— Я обычно подписываю документы.

— Это заметно.

Мы оба тихо рассмеялись.

В коридоре Маргарет ждала в кресле. Она не просила прощения и не оправдывалась. Просто протянула мне папку.

— Оставь её у себя, — сказала она. — Но не позволяй ей стать ещё одной стеной между вами.

Я кивнул.

Утром отец позвонил мне один раз. Я ответил.

— Я не знаю, как исправить это, — сказал он.

— Начни с того, чтобы не объяснять, почему ты был прав.

На другом конце долго слышалось его дыхание.