ЧАСТЬ 4 — На похоронах дочери зять объявил, что отдаст внучек в приют ради невесты — но после моего вопроса его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Я взял телефон Мириам и услышал голос женщины из страховой компании.

— Заявление подано сегодня утром, — сказала она. — Но сейчас мы получили пакет документов от нотариуса. Выплата будет приостановлена до выяснения обстоятельств.

Артур стоял посреди кухни, сжимая край стола. Под его пальцами хрустнула деревянная кромка.

— Это ничего не доказывает, — сказал он.

— Достаточно того, что ты сам только что сказал о флаконе, — ответила Моника.

Он резко посмотрел на неё.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

— Я имею понятие о том, что ты показывал мне проект договора на продажу дома. Через два дня после похорон.

— Потому что дом не нужен детям!

— Дом нужен твоим дочерям, — сказал я.

Артур засмеялся коротко и зло.

— Ты действительно собираешься растить их на свою пенсию? Ты думаешь, Роуз оставила тебе богатство? Она оставила долги.

Я вынул из тетради последний лист.

— Она оставила мне не деньги. Она оставила доказательства.

На листе были перечислены номера счетов, даты переводов и фамилия бухгалтера. Рядом Роуз написала: «Чарльз, если ты это читаешь, не верь словам Артура. Проверь мастерскую и счёт фонда. Деньги он переводил не Монике. Он переводил их себе».

Артур замер.

Мириам достала второй документ.

— А это копия заключения лаборатории. Я отправила образец лекарства независимому специалисту ещё до похорон. В бутылочке было вещество, которого там быть не должно.

— Вы не можете использовать это против меня, — сказал Артур.

— Мы пока ничего не используем, — ответил я. — Мы просто не дадим тебе уничтожить остальные бумаги.

Он рванулся к фиолетовой сумке. Люси отступила, но не закричала. Я перехватил Артура за запястье. Его дорогие часы ударились о край стола и остановились.

Впервые за весь день он посмотрел не на деньги, не на Монику и не на документы, а на девочек.

— Люси, я твой отец, — сказал он.

— Тогда почему мама прятала от тебя лекарство? — спросила она.

Ответа не последовало.

Через час в доме появились представители службы опеки и нотариус. Не было криков и показного спектакля. Мириам передала им журнал, лабораторное заключение и флакон. Я подписал временное согласие на устройство девочек у меня, а Люси сама положила тетрадь в папку с документами.

Артур пытался говорить уверенно.

— Я просто хотел начать новую жизнь.

Нотариус посмотрел на него поверх очков.

— Вы пытались получить страховую выплату, продать имущество, предназначенное детям, и скрыть обстоятельства смерти супруги. Это уже не семейная ссора.

Моника сняла с пальца обручальное кольцо и положила его на стол.

— Я думала, ты уходишь от тяжёлой жизни, — сказала она. — Оказалось, ты бежал от собственной вины.

— Ты обещала быть со мной.

— Я обещала выйти замуж за человека, который потерял жену. Не за человека, который подготовил её похороны как начало распродажи.

Она ушла, забрав только свою папку. На обложке золотыми буквами было написано: «Наш день». Теперь она лежала раскрытой в луже воды, натёкшей с её рукава.

Артура увезли не в наручниках и не под вспышки камер. Его отвезли на беседу после того, как нотариус передал документы и заявление о мошенничестве. Самое страшное для него произошло раньше: банк заморозил счета, сделка с домом сорвалась, а мастерская перешла под временное управление фонда Роуз.

Он потерял именно то, ради чего торопился к алтарю.

Девочки остались со мной. Но легче не стало.

Рэйчел каждую ночь просыпалась от запаха лекарств. Эйприл прятала хлеб под подушку. Люси долго не выпускала из рук фиолетовую сумку, пока однажды сама не поставила её на полку.

— Дедушка, — сказала она, — я хочу закончить мамино дело.

— Какое?

— Она хотела открыть бесплатную мастерскую для детей, которым нечем платить за занятия. Все деньги фонда должны были идти туда, а не на папины машины.

Мы нашли в тетради расчёты, список оборудования и письмо Роуз к городскому центру. Она мечтала, чтобы девочки помогали ей выбирать краски и ткани. Артур не знал об этом. Он считал, что у неё нет ничего, кроме дома и страхового полиса.

Через несколько дней мы приехали в мастерскую. На верстаке всё ещё лежали деревянные фигурки, которые Роуз вырезала для Эйприл. В углу стоял незаконченный кукольный домик. Фиолетовая ткань, оставшаяся от занавески, была приколота к стене образцом будущего занавеса.

Люси открыла мамину тетрадь на последней странице. Там было короткое обращение к дочерям:

«Если вы читаете это вместе, значит, вы справились. Не позволяйте взрослым убедить вас, что вы — чья-то обуза».

Рэйчел провела пальцем по буквам.

— Она знала, что умрёт?

Я честно ответил:

— Она боялась, что может не успеть вас защитить.

— Но успела, — сказала Люси.

Мириам пришла в мастерскую с новым сообщением. Она нашла ещё одну женщину, бывшую бухгалтером фонда. Та согласилась рассказать, как Артур подделывал подписи и переводил деньги. Это означало, что дело не закончится одним флаконом.

Эйприл сидела под верстаком и раскладывала деревянные бусины по цветам.

— Дедушка, а можно на вывеске написать имя мамы?

— Можно.

— Большими буквами?

— Самыми большими.

В тот день мы не открывали мастерскую официально. Мы просто поставили на стол три маленькие таблички с именами девочек и одну — с именем Роуз. Люси принесла фиолетовую сумку и достала из неё последний предмет: тонкий медный ключ на красной ленте.

— Мама сказала, что он от ящика в мастерской, — объяснила она. — Но папа его так и не нашёл.

Под старым верстаком оказался небольшой деревянный ящик. Внутри лежали письма Роуз, список детей и конверт для меня. Я прочитал его вслух.

«Чарльз, если девочки пришли к тебе, не обещай им, что всё будет легко. Обещай только, что утром ты снова поставишь чайник, а вечером проверишь, закрыты ли окна в мастерской. Иногда любовь выглядит именно так».

Эйприл подняла голову.

— Мы завтра придём?

Я посмотрел на три таблички, на медный ключ в руке Люси и на пустое место, где должна была висеть вывеска.

— Завтра мы начнём.

Люси взяла кисть и вывела на доске первое слово. Буква получилась неровной, но узнаваемой.

Рядом с именем Роуз она написала: «Для всех, кого не выбрали».

А потом Эйприл прижала к доске ладонь, испачканную фиолетовой краской, и сказала:

— Мама бы оставила дверь открытой для каждого.