ЧАСТЬ 4

Потому что Ника уже там.

Мы приехали через двадцать минут.

У входа в салон стоял чёрный автомобиль, а на стеклянной двери висела записка: «Проверка имущества по требованию кредитора».

У меня задрожали колени, но я не остановилась.

— Вероника, не входи одна, — сказал Сергей.

— Я семь лет входила туда одна. Сегодня тоже войду.

Внутри пахло лавандовым маслом и свежей краской. На стойке администратора лежали мои ключи, хотя я точно помнила, что забрала их вечером.

Ника стояла у кабинета косметолога. Рядом с ней были двое мужчин в тёмных куртках.

— Наконец-то, — сказала она. — Ты приехала устраивать сцену?

— Нет. Я приехала забрать своё.

Один из мужчин протянул папку.

— У нас постановление о взыскании.

Сергей встал передо мной.

— А у нас заявление о мошенничестве, подделке подписи и незаконном доступе к счетам. До завершения проверки вы не имеете права выносить имущество.

Ника усмехнулась, но улыбка вышла кривой.

— Вероника, ты правда решила разрушить семью из-за денег?

— Семью разрушили не деньги.

— А что тогда?

Я посмотрела на неё.

— Ложь.

Павел вошёл следом. Он был без пальто, в одной рубашке, и на воротнике виднелось красное пятно от соуса, оставшееся после вчерашнего ужина.

Ника сразу шагнула к нему.

— Паш, скажи ей, что всё было ради меня.

Он остановился.

— Ради тебя?

— Ты обещал, что всё возьмёшь на себя.

— Я взял.

— Тогда молчи.

Сергей включил диктофон на телефоне.

— Давайте повторим это спокойно. Вы признаёте, что Павел оформлял кредит и забирал деньги из кассы?

Ника резко повернулась к нему.

— Я ничего не признаю.

— Тогда зачем вы только что сказали, что он всё возьмёт на себя?

Она открыла рот, но не нашла ответа.

В этот момент вошла следователь Елена Викторовна. За ней — участковый и сотрудник банка.

— Ника Сергеевна? Павел Андреевич? Пройдёмте, пожалуйста.

Павел побледнел.

— Уже?

— Заявление зарегистрировано вчера. Камеры изъяты. Экспертиза подписи назначена. Вы оба приглашены для дачи объяснений.

Ника бросилась к двери.

— Я ничего не делала!

Участковый спокойно перегородил ей путь.

— Не усложняйте.

Павел смотрел на меня.

— Вероника, скажи им, что я не хотел.

Эти слова прозвучали почти так же, как ночью, когда он просил меня не отвечать на сообщение.

Я впервые услышала их со стороны.

Не хотел.

Не хотел, но подписал.

Не хотел, но передавал деньги.

Не хотел, но позволил всем обвинять меня.

— Я скажу только правду, — ответила я.

Он опустил глаза.

Следователь подошла к Нике.

— А вас отдельно попрошу проехать с нами.

— Мама! — крикнула Ника.

Татьяна Семёновна появилась в дверях, запыхавшаяся, с пакетом из ближайшего магазина.

— Что происходит?

Ника побежала к ней.

— Они хотят меня забрать!

Свекровь посмотрела на меня.

— Вероника, отзови заявление.

— Нет.

— Ты не понимаешь, это моя дочь.

— А я была вашей семьёй семь лет.

— Деньги можно вернуть.

— Подпись нельзя вернуть.

Она замолчала.

Павел услышал это и впервые перестал просить меня о помощи.

Но легче мне не стало.

Вечером я вернулась в квартиру одна. На кухне всё ещё стояла тарелка с засохшим салатом. На холодильнике висел список продуктов, написанный рукой Павла: хлеб, молоко, кофе.

Я сняла его и положила в мусор.

Потом открыла дверь в гардеробную.

Там пустовало место, где он держал свои костюмы. Только на верхней полке осталась фотография с нашей свадьбы — Павел забыл её забрать. На снимке он улыбался, а я держала в руке тот самый ключ от первой машины, которую продала ради салона.

Маленький брелок-листик висел на кольце и блестел на солнце.

Я сняла фотографию со стены.

Не из мести.

Просто больше не хотела видеть в доме человека, которого там уже не было.

Через три дня Павел приехал с адвокатом.

— Он предлагает мировое соглашение, — сказал адвокат. — Павел признаёт долг и передаёт вам свою долю в квартире.

— У него нет доли, — ответила я. — Квартира куплена на мои накопления ещё до брака.

Адвокат кашлянул.

— Тогда он просит не доводить дело до суда.

— Это уже не от меня зависит.

Павел стоял у двери и мял в руках ремешок часов.

— Вероника, я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Я любил тебя.

— Любовь не оформляет кредит на чужое имя.

Он посмотрел на меня, будто надеялся услышать прежнюю фразу: «Ничего, мы справимся».

Но я больше не была той женщиной.

— Я не буду спасать тебя от последствий твоих решений, — сказала я.

Павел кивнул.

На этот раз он ушёл молча.

Следующие недели были похожи на длинный коридор с закрытыми дверями. Я ездила на допросы, передавала бухгалтерские документы, отвечала на звонки банка и заново проверяла каждую накладную.

Ника сначала отрицала всё.

Потом призналась, что брала деньги.

Её долги оказались больше, чем сказал Павел. Она проиграла крупную сумму в подпольных ставках, а затем заняла деньги у людей, которые угрожали её сыну. Павел не сообщил мне ни слова и решил, что проще использовать мой бизнес как бесконечный кошелёк.

Проще.

Это слово долго жило во мне, как заноза.

Через два месяца экспертиза подтвердила: подпись в поручительстве была подделана. Камеры и переписка подтвердили, что Павел помогал Нике выводить деньги.

Банк снял претензии к салону.

Оборудование осталось у меня.

Адвокат Павла отказался представлять его дальше, когда выяснилось, что тот скрыл от него часть документов.

Я узнала об этом из короткого письма Сергея и долго смотрела на экран, не чувствуя ни радости, ни злости.

Только усталость.

Весной я переехала из нашей квартиры в небольшую студию рядом с салоном. Там было одно большое окно, деревянный стол и полка для растений. По утрам я сама варила кофе, открывала жалюзи и слышала, как внизу просыпается город.

Первое время я боялась тишины.

Потом поняла, что тишина не враг.

В салоне я наняла новую администраторшу — Алину, студентку с быстрыми руками и смешным жёлтым блокнотом. Мы ввели прозрачный учёт, две камеры и правило: ни один человек не получает доступ к кассе без моего подтверждения.

Каждую пятницу я закрывала смену сама.

Проверяла ящики.

Считала деньги.

Запирала дверь.

И только потом позволяла себе выдохнуть.

Через четыре месяца после того вечера я поехала к родителям. Мама поставила на стол пирог, а отец молча починил у меня на пальто сломанный бегунок.

— Ты стала спокойнее, — сказала мама.

— Я стала осторожнее.

— Это не одно и то же.

Я улыбнулась.

— Теперь одно помогает другому.

Отец посмотрел на меня и спросил: