ЧАСТЬ 4 — Свекровь облила моего новорождённого сына чёрной краской, а после моего крика моя мать вдруг ударила меня

ЧАСТЬ 4

— Нотариус отца. Он сказал, что сегодня утром кто-то уже пытался забрать оригинал завещания из сейфа.

В палате снова стало тесно от чужих взглядов.

Галина закрыла глаза.

— Это недоразумение, — прошептала она.

Алексей медленно встал.

— Кто пытался?

На другом конце линии нотариус ответил, что человек предъявил доверенность с моей подписью. Доверенность разрешала получить документы о наследстве и продать квартиру, которая принадлежала отцу Алексея.

Но я никогда её не подписывала.

— У вас есть фамилия? — спросил Алексей.

Он слушал, и выражение его лица менялось. Не от гнева. От понимания.

— Да, — сказал он. — Я понял.

Он отключил вызов и посмотрел на мать.

— Это был Виктор.

Галина резко подняла голову.

Виктором звали её младшего брата. Он много лет занимался недвижимостью и часто помогал отцу Алексея с бумагами. Именно он вёл переговоры о продаже квартиры, хотя Алексей ещё не дал согласия.

— Виктор просто выполнял мою просьбу, — сказала Галина.

— Какую просьбу?

— Я хотела сохранить имущество семьи.

— И для этого подделала подпись моей жены?

— Твоей жены, которая всё равно бросит тебя, как только получит квартиру.

Я смотрела на неё и вдруг поняла: дело было не только в ребёнке. Чёрная краска, фотография, письмо — всё это было спектаклем. Галина хотела заставить Алексея поверить, что я чужая, а потом получить его страх. Страх должен был превратиться в подпись.

Тамара тихо сказала:

— Она обещала мне деньги после продажи.

Галина повернулась к ней.

— Ты получила бы их только после того, как Марина подписала бы отказ от ребёнка и квартиры.

— Я не знала, что ты измажешь младенца!

— Но знала, что должна ударить её, если она начнёт сопротивляться.

Я посмотрела на маму.

— Ты поэтому ударила меня?

Тамара затрясла головой.

— Я испугалась. Галина сказала, что если я не помогу, Виктор расскажет кредиторам о доме. Я думала, что ты просто подпишешь бумаги и всё закончится.

— Ты думала, что я отдам сына и дом, потому что тебе было страшно?

Она не нашла ответа. И мне стало ясно, что это не раскаяние, а ужас перед тем, что сделала.

Инна принесла Мишу обратно. Его лицо было чистым, только у правой брови осталась тонкая красная полоска. Он возился в одеяле и сердито сопел, словно уже требовал вернуть ему весь мир.

Я протянула руки.

— Можно мне?

— Конечно, — сказала Инна.

Когда сына положили мне на грудь, я почувствовала его тёплое дыхание. Он пах молоком и больничным мылом. Я прикрыла ладонью его затылок и перестала слышать на несколько секунд всё, кроме его сопения.

Алексей сел рядом.

— Марина, я должен был заметить раньше.

— Ты не наносил ему краску.

— Но я позволил матери годами говорить с тобой так, будто ты должна заслуживать место в нашей семье.

— Ты сегодня встал между ней и люлькой.

— Этого мало.

— Для сегодняшнего дня — нет.

В дверь постучали. Вошёл Виктор. На нём был мокрый плащ, в руке он держал кожаную папку с латунной застёжкой.

— Алексей, я могу объяснить.

— Положи папку на стол.

— Твоя мать попросила меня проверить документы.

— Положи папку.

Виктор взглянул на Галину. Она едва заметно покачала головой, но он уже понял, что всё разрушено.

Он положил папку.

Заведующая попросила всех выйти, кроме меня, Алексея, Инны и сотрудников охраны. Галина отказалась уходить, пока не увидит внука. Тогда Инна встала рядом с люлькой и спокойно сказала:

— После того, что вы сделали, посещение ребёнка прекращено.

— Я его бабушка.

— Это не даёт вам права причинять ему вред.

Галина посмотрела на Алексея.

— Ты действительно выгонишь мать из больницы?

— Я не выгоняю тебя как мать. Я запрещаю тебе приближаться к моему сыну.

Эти слова подействовали сильнее крика. Галина сжала ремешок сумки и вышла, не попрощавшись.

Виктор остался у стола.

— Я не подделывал подпись, — сказал он. — Мне принесли готовую доверенность.

Алексей открыл папку. Среди бумаг лежали копия моего паспорта, распечатанное заявление и квитанция о переводе денег на счёт, принадлежавший Галине.

— Ты получил деньги за оформление продажи?

Виктор опустил взгляд.

— Только аванс.

— Верни его нотариусу.

— А если не верну?

Алексей взял телефон.

— Тогда документы увидят те, кто должен их увидеть. И ты будешь объяснять не мне, а владельцу подписи.

Виктор побледнел и вышел.

Через час нотариус прислал подтверждение: оригинал завещания был на месте. Квартира оставалась за Алексеем, а новое распоряжение, которое он подготовил до родов, действительно передавало право пользования мне и Мише. Но Алексей отказался оставлять документы у себя.

Он попросил нотариуса приехать в больницу и оформить всё заново, при свидетелях, без участия родственников.

— Ты всё равно хочешь это сделать? — спросила я.

Он сидел на краю стула и держал в руке чистую пелёнку, которую Инна дала ему для сына.

— Да.

— После всего этого?

— Именно после всего этого. Я не хочу, чтобы твоё право на безопасность зависело от того, хорошее ли у моей матери настроение.

Я долго молчала.

— Я не хочу жить в квартире, из-за которой Миша стал оружием.

Алексей кивнул.

— Тогда продадим её сами, если ты захочешь. Деньги положим на счёт сына. А жить будем там, где никто не сможет войти ночью и решить, что имеет право трогать его тело.

Это было не красивое обещание. Он говорил о счетах, нотариусе, новых замках и медицинском заключении. Но именно поэтому я поверила: он больше не прятал любовь за словами.

Вечером Тамара попросила разрешения войти. Инна спросила меня, хочу ли я её видеть.

Я согласилась.

Мама вошла без пальто. В руках она держала маленький полотняный мешочек с моими детскими вещами. Я узнала его сразу: когда мне было семь лет, она сшила его из старой занавески и вышила на нём кривую жёлтую звезду.

— Я не пришла просить прощения, — сказала она. — Я пока не имею права.

Я поправила одеяло на Мише.

— Тогда зачем пришла?

— Принести то, что осталось у меня дома. И сказать, что я отдам все деньги, которые получила от Галины. Я уже связалась с банком. Продам машину, если понадобится.

— Ты не сможешь вернуть сегодняшнее утро.

— Знаю.

— И не сможешь сделать вид, что ударила меня случайно.

Мама кивнула. Её лицо было серым от стыда.

— Я буду приходить только по твоему разрешению. Даже если ты больше никогда меня не пустишь.

Я посмотрела на её руки. На правой ладони осталась тонкая царапина от металлической застёжки сумки.

— Ты можешь увидеть его, — сказала я. — Но не бери на руки.

Она подошла к кровати и посмотрела на Мишу. Он спал, сжав кулачок возле щеки.

Тамара заплакала беззвучно.

Я не обняла её. Не сказала, что всё прошло. Некоторые вещи нельзя исправить одной фразой.

Но я позволила ей постоять рядом.

Галина больше не пыталась вернуться. На следующий день она прислала через нотариуса письменный отказ от всех претензий на квартиру и деньги, а также заявление о том, что именно она передала Виктору поддельные бумаги. Не из раскаяния — она боялась, что Виктор расскажет, кому принадлежала идея. Но правда всё равно вышла наружу, даже если её подтолкнул страх.

Алексей забрал из дома мои документы и привёз их в палату. Среди них лежала та самая маленькая чёрная баночка. Инна положила её в пакет для хранения вещественных доказательств.

Я попросила не выбрасывать её.

— Зачем? — спросил Алексей.

Я посмотрела на чистое лицо сына.

— Чтобы никогда не забыть, как далеко они зашли. И как быстро всё изменилось, когда кто-то наконец сказал: «Это не кожа».

Через несколько дней, когда Мишу принесли на очередной осмотр, он проснулся и схватил Алексея за палец. Его ладонь была крошечной, но хватка оказалась крепкой.

Алексей улыбнулся ему.

— Я рядом, сын.

Миша нахмурился, будто не одобрял опоздание отца к самому важному разговору в его жизни.

Я засмеялась — тихо, чтобы не разбудить его окончательно.

На столе лежали свежие документы с моей настоящей подписью. Под ними — чистая белая пелёнка, испачканная только каплей молока.

И когда Миша снова сжал палец Алексея, тот прошептал ему:

— Тебе больше никогда не придётся доказывать, чей ты сын.