ЧАСТЬ 4 — Я узнала имя женщины, оплатившей долг моего сына, и когда она подняла руку, у меня перехватило дыхание

ЧАСТЬ 4

Я смотрела на подделанную подпись, пока буквы не начали расплываться.

— Я этого не подписывала.

— Знаю, — сказала Тереза. — Поэтому он так торопится.

Марианна нажала кнопку вызова медсестры.

— Позвоните в архив округа, — попросила она. — Скажите им, что я готова дать показания сегодня, пока помню каждую деталь.

Я сунула настоящую папку в сумку и выбежала в коридор. Тереза догнала меня у лифта. Её жилет зацепился за дверную ручку, и на ткани осталась длинная белая полоска.

— Кайла, если ты хочешь, я останусь здесь.

— Нет.

— Он будет давить на тебя.

— Пусть попробует.

Эти слова прозвучали не смело. Они прозвучали устало. Я шесть лет позволяла чужой версии моей жизни стоять между мной и любым человеком, который пытался подойти ближе. Больше всего я боялась не Трэвиса. Я боялась, что Тереза скажет правду, а я всё равно не смогу назвать её мамой.

В школе нас встретила директор, госпожа Белл. У неё дрожали руки, и она всё время поправляла цепочку очков.

— Он в кабинете, — сказала она. — Уайатт в библиотеке с Дениз. Я никого к нему не подпустила.

— Он показывал документы?

— Копию заявления об опеке и письмо, будто вы просили его забрать сына.

— Я ничего не просила.

— Я поняла это, когда увидела подпись. В вашей медицинской анкете буква «К» написана иначе.

Трэвис стоял у стола директора. На нём был коричневый пиджак, который я помнила ещё со школы. От его рукава пахло мятными леденцами.

Он повернулся к нам.

— Ты привела её?

— Я привела женщину, чью подпись ты подделал, — ответила я.

Тереза положила папку на стол.

Трэвис усмехнулся, но улыбка вышла тонкой.

— Старая бумага из архива ничего не доказывает.

— А журнал выдачи дела? — спросила Марианна из дверей.

Все обернулись. Медсестра везла её в кресле, а на коленях у старушки лежала папка с вышитой грушей салфетка.

Трэвис побледнел.

— Вы даже не помните, какой сегодня день.

— Зато помню, как ты расписался за дело номер семьсот восемьдесят четыре, — ответила Марианна. — В восемнадцать сорок. Я видела твою руку.

Госпожа Белл закрыла дверь кабинета.

— Здесь есть дети. Разговор будет спокойным.

— Вы не понимаете, — сказал Трэвис. — Я спас Кайлу. Тереза была больна, без денег, без дома. Если бы я не забрал ребёнка, её бы отправили в приют.

— На тридцать дней, — сказала Тереза.

— Ты не могла её воспитать.

— Но могла вернуться.

— Ты вернулась через четырнадцать лет!

Тереза вздрогнула, словно он ударил её словом.

Я встала между ними.

— Ты сказал мне, что она бросила меня.

Трэвис посмотрел на меня, и в его лице не осталось привычной уверенности.

— Я не хотел, чтобы ты снова оказалась в больнице, в приютах, среди людей, которым всё равно.

— Поэтому ты спрятал письма?

— Я читал их.

В кабинете стало тесно.

Тереза прикрыла глаза.

— Ты читал мои письма?

— Я должен был знать, что ты собираешься сделать.

— И что я собиралась сделать?

— Забрать её. Забрать всё, что я построил.

Вот оно.

Не забота. Не страх за меня. Страх потерять власть над историей, которую он сам придумал.

— Ты не спасал меня, — сказала я. — Ты оставлял меня себе.

Трэвис дёрнулся.

Дениз появилась в дверях и протянула мне конверт.

— Я нашла это в папке пожертвований. Тереза просила не отдавать вам, пока не будет уверена, что вы готовы.

На конверте был нарисован маленький жёлтый домик. Внутри лежало шесть писем и квитанция на оплату школьного долга.

Я открыла первое письмо прямо перед всеми.

«Кайла, сегодня тебе исполнилось двадцать четыре. Я не знаю, можно ли мне называть себя твоей матерью. Но я знаю, что ты любишь яблоки и кусаешь ногти, когда боишься. Если однажды ты захочешь увидеть меня, я буду ждать».

Уайатт стоял в коридоре, держась за край двери. Видимо, Дениз не успела его остановить.

— Это та женщина, которая оставляет мне яблочное пюре? — спросил он.

Тереза опустилась перед ним на колени. Ей было трудно, и она придерживалась за край стола.

— Да.

— Она твоя мама?

Тереза посмотрела на меня.

Я могла сказать нет. Могла оставить всё прежним, потому что одно слово не исправляет двадцать лет.

— Она моя мама, — сказала я. — И она твоя бабушка.

Уайатт шагнул к Терезе и протянул ей ладонь. На большом пальце ещё держалась та самая наклейка с акулой.

— Я не люблю персики, — сказал он.

Тереза засмеялась сквозь слёзы.

— Я помню.

Трэвис отвернулся. Он потерял не деньги и не право забирать Уайатта. Он потерял место единственного человека, который мог объяснять мне моё прошлое.

Дальше всё происходило быстро, но не так, как он рассчитывал. Архив округа подтвердил номер дела. Госпожа Белл передала заявление Трэвиса специалисту по защите детей и приложила образец моей настоящей подписи из школьной анкеты. Марианна дала письменные показания, а позже повторила их перед сотрудником округа, пока её память оставалась ясной.

Трэвису запретили забирать Уайатта из школы.

Но я не стала добиваться, чтобы он исчез из нашей жизни в один день. Уайатт всё ещё считал его дедушкой и не заслуживал узнать правду через крик взрослых.

Мы встретились с Трэвисом через неделю в маленькой переговорной библиотеки. На столе лежали письма, журнал выдачи и форма с поддельной подписью.

— Скажи ему сам, — попросила я.

Уайатт сидел рядом со мной и крутил в пальцах пластиковую крышку от яблочного пюре.

Трэвис долго смотрел на ребёнка.

— Я соврал твоей маме о Терезе, — сказал он. — Я думал, что делаю правильно.

— А письма? — спросила я.

— Я не отдавал их ей.

— Почему?

Он провёл пальцем по краю бумаги.

— Потому что тогда она могла бы выбрать тебя. А я боялся, что ты выберешь её.

Это было самое честное, что он сказал за всю жизнь.

И самое страшное.

Я не простила его в тот день. Прощение не появляется от признания, как свет не включается от одного щелчка. Но я позволила Уайатту оставить ему рисунок, который он сделал в библиотеке: три фигуры за столом и чашка яблочного пюре посередине.

Тереза не стала переезжать ко мне. Она сказала, что не хочет снова входить в мою жизнь с чемоданом и требованиями. Мы договорились встречаться по пятницам в школьной столовой, там, где всё началось.

В следующую пятницу она пришла без жилета.

Дениз поставила перед ней три стакана сока и спросила, будет ли она снова оплачивать чей-нибудь долг.

Тереза покачала головой.

— Сегодня я пришла за своим обедом.

Уайатт подвинул ей стул.

— Только без персиков.

Я достала из сумки последнее письмо. На обороте была записка, которую Тереза написала недавно: «Я не прошу тебя вернуть годы. Я прошу разрешить мне прожить рядом хотя бы те, что остались».

Я аккуратно сложила лист и положила его рядом с её рукой.

Она не стала читать его при мне.

Просто накрыла письмо ладонью — тем самым кривым мизинцем, прижатым к пальцам, — и спросила Уайатта, какую наклейку он выберет для следующей пятницы.