Я пришла пешком через пустыню, чтобы выйти замуж за незнакомца, но его взгляд на мой медицинский саквояж заставил всех замереть

К тому моменту, когда я добралась до ранчо «Бар-Си», у меня на руках уже засохла кровь, а внутри дома умирал ребёнок.

Я шла тридцать миль по аризонской пустыне. Утром на станции мне сказали, что дилижанс отправится только через два дня, и предложили подождать в тени навеса. Воды там было достаточно. Силы тоже могли бы сохраниться.

Но я снова развернула письмо Элиаса Кроу.

«Мой сын болен. Врачи не помогли. Если вы всё ещё готовы приехать, привезите с собой всё, что умеете».

Я посмотрела на пустую дорогу и пошла.

К полудню подошвы моих сапог разошлись, к вечеру пустая фляга стала бесполезным тяжёлым грузом. Бежевое платье порвалось о колючий куст, ладонь содралась, а под коленом жгло так, будто туда насыпали песка. Но деревянный медицинский саквояж оставался запертым в моей руке. На крышке виднелась выцветшая латунная пластинка с моими инициалами.

Когда я вошла во двор ранчо, работа остановилась.

Молоток застыл в воздухе. Канат выскользнул из пальцев одного из ковбоев. Широкоплечий мужчина в красном шейном платке перегородил мне дорогу.

— Вы заблудились, женщина?

— Я ищу Элиаса Кроу.

— А зачем он вам?

Я сжала ручку саквояжа.

— Он прислал за мной.

Молодой ковбой усмехнулся, разглядывая мои изодранные сапоги.

— Это та самая невеста по переписке?

— Похоже, пешая, — добавил другой.

Я не ответила. Я слишком долго шла, чтобы оправдываться перед людьми, которые даже не знали моего имени.

Дверь дома распахнулась.

Элиас Кроу вышел на крыльцо. Он оказался выше, чем я представляла по письмам, широкоплечий, тёмнобородый, с пылью на рукавах. Его лицо было усталым и жёстким. Серо-голубые глаза скользнули по моему порванному платью, окровавленной руке и остановились на саквояже.

— Мара Вейл?

— Я приехала так быстро, как смогла.

— Вы шли сюда пешком?

— Дилижанс задержали.

— Это тридцать миль.

— Я считала.

На секунду его лицо изменилось. Не от восхищения. От страха.

Он посмотрел на дом.

— Ваш сын? — спросила я.

Элиас кивнул.

— Ему хуже.

— Насколько?

— Сегодня утром он почти перестал просыпаться.

Сухой кашель донёсся из-за двери. Я резко повернула голову.

Элиас спустился с крыльца.

— Вы едва стоите. Сначала вам нужно отдохнуть.

— Потом.

— Мара, вы истекаете кровью.

— А ваш сын задыхается.

Моя нога подломилась на нижней ступени. Элиас успел схватить меня за предплечье, но я не опёрлась на него. Сначала прижала саквояж к груди, словно внутри лежала не медицина, а последняя надежда.

Его пальцы напряглись.

— Вы прошли тридцать миль ради мальчика, которого никогда не видели?

— Я прошла их ради того, чтобы он получил шанс.

Я выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Отведите меня к нему.

Красный платок на шее у широкоплечего мужчины дрогнул, когда он отступил в сторону.

Элиас распахнул дверь.

— Очистите коридор.

Я поднялась на крыльцо, чувствуя, как каждый шаг разрывает кожу на ступнях. Из глубины дома снова донёсся сухой, рваный кашель.

Я вошла.

— Закройте дверь, — сказала я Элиасу. — И приведите меня к сыну. Немедленно.

Он потянулся к засову, а я уже повернула к коридору, когда из комнаты донёсся крик мальчика и чей-то испуганный голос:

— Не трогайте его! У него кровь изо рта!

Я рванулась туда, но Элиас схватил меня за плечо.

— Мара, подождите…

Я сбросила его руку.

— Если вы хотите, чтобы он дожил до заката, откройте мне дорогу.

Элиас распахнул дверь в спальню, и я увидела ребёнка на высокой кровати. Его лицо пылало, губы посинели, на белой наволочке темнело маленькое пятно.

Я поставила саквояж на стол и повернула ключ в замке. Крышка поднялась, но прежде чем я успела заглянуть внутрь, Элиас прошептал:

— Вы должны знать, что произошло с предыдущим врачом…

ЧАСТЬ 2

— Вы должны знать, что произошло с предыдущим врачом…

— Позже, — отрезала я. — Сейчас мне нужен свет.

Комната пахла уксусом, горькими травами и горячей шерстью. На кровати метался мальчик лет восьми. Его звали Ной. Я узнала это, когда он вдруг прошептал имя матери и снова провалился в беспамятство.

— Сколько дней жар? — спросила я.

— Три, — ответил Элиас.

— Рвота?

— С ночи.

— Судороги?

— Дважды.

Я коснулась его запястья. Пульс был быстрым и слабым, кожа сухой, зрачки реагировали вяло. На его пальцах я заметила коричневатые разводы.

— Что он ел утром?

— Ничего. Только воду.

— Какую воду?

Красноплатый мужчина, стоявший у двери, пожал плечами.

— Из колодца, как все.

Я посмотрела на Элиаса.

— Имя?

— Сайлас Рид. Старший над работниками.

— И он отвечает за воду?

Сайлас усмехнулся.

— Я отвечаю за то, чтобы ранчо не развалилось, пока хозяин бегает за женщинами по переписке.

Элиас шагнул к нему.

— Выйди.

— Я лишь говорю, что мальчику не поможет суета.

— Выйди, Сайлас.

Красный платок мелькнул в дверях, но мужчина не ушёл далеко. Я слышала, как его сапоги остановились в коридоре.

Я открыла саквояж. Внутри лежали стеклянные пузырьки, чистые бинты, металлическая ложка, ступка и маленький полотняный мешочек с сушёной корой. Под крышкой был пришит листок с дозировками, исписанный моим почерком. Я достала чистую ткань и попросила Элиаса.

— Кипятите воду. Не из колодца. Возьмите дождевую бочку, если она ещё не пустая.

— Дождей не было две недели.

— Тогда растопите лёд из погреба, если он есть.

— Лёд закончился.

Я взглянула на его руки. На большом пальце была свежая царапина, под ногтями — чёрная пыль.

— Принесите воду из ручья за северным загоном.

— До него две мили.

— Значит, кто-то побежит.

Элиас повернулся к коридору.

— Кэл, бери две фляги и езжай.

— Я сам схожу, — сказал Сайлас из-за двери.

— Ты останешься здесь, — ответил Элиас.

Я смочила ткань и положила её Ною на лоб. Мальчик застонал.

— Папа… не давай мне красные капли…

Элиас побледнел.

— Какие капли?

— Те, что пахнут железом, — прошептал Ной. — Дядя Сайлас сказал, они от жара.

В комнате стало тесно от внезапного молчания.

Сайлас вошёл, держа руки на виду.

— Ребёнок бредит.

— Он назвал лекарство, — сказала я.

— Я дал ему то, что оставил доктор.

— Какое лекарство?

— Не помню.

Я подняла пузырёк с красноватой жидкостью, стоявший у кровати. На горлышке засохла тонкая корка.

— Вы не помните, что давали больному мальчику?

— Я не врач.

— Но решили лечить его сами.

Элиас посмотрел на пузырёк, потом на Сайласа.

— Где доктор Пайк?

— Уехал.

— Почему?

Сайлас провёл большим пальцем по краю красного платка.

— Сказал, что здесь ему нечего делать.

Я не верила ни его голосу, ни слишком быстрому ответу. Пузырёк пах горьким миндалём, но слабее, чем должен был. Я поставила его отдельно.

— Ной не просто болен. Его организм отравлен или истощён неправильным лекарством. Мне нужно понять чем.

Элиас наклонился ко мне.

— Вы можете его спасти?

— Если мне не будут мешать.

Он повернулся к Сайласу.

— Уйди из комнаты.

— Элиас, ты не знаешь, кого впустил в дом.

Я замерла.

— Что это значит?

Сайлас улыбнулся, но улыбка вышла кривой.

— Спросите у него, почему доктор Пайк уехал до рассвета. Спросите, почему ваша будущая жена так хорошо разбирается в ядах.

Элиас резко повернул голову ко мне.

— В ядах?

Я почувствовала, как под бинтом снова выступила кровь.

— Я разбираюсь в лекарствах. Это не одно и то же.

Сайлас отступил.

— Тогда объясните, почему на ваших руках шрамы от военного госпиталя.

Он вышел, прежде чем Элиас успел его остановить.

Я услышала скрип половиц и поняла: за дверью он не ушёл, а слушает.

— Вы служили в госпитале? — тихо спросил Элиас.

— Да.

— Почему не написали об этом?

— Потому что вы просили жену, а не наёмную лекарку.

Он посмотрел на мой саквояж.

— И всё же вы приехали.

— Ваш сын написал мне сам.

— Ной не умеет писать такие письма.

Я подняла глаза.

— Тогда кто попросил меня приехать?

В этот момент снаружи раздался топот лошади. Кэл вернулся слишком быстро и кричал, что нашёл следы у северного ручья. Элиас выбежал во двор, а я осталась возле Ноя, прижимая к его губам чистую ткань.

Через минуту Элиас вернулся с мокрым конвертом в руке.

— Его спрятали под камнем, — сказал он. — На нём моё имя.

Я узнала почерк ещё до того, как он развернул бумагу.

Это был почерк моей покойной сестры, которая умерла четыре года назад.

Элиас поднял на меня глаза.

— Мара, почему ваша сестра писала мне из Аризоны?..

ЧАСТЬ 3

— Мара, почему ваша сестра писала мне из Аризоны?

В его руках дрожала промокшая бумага. На ней расплывались чернила, но подпись оставалась ясной: «Лидия Вейл».

Я не видела этот почерк четыре года. И всё равно узнала его сразу — по длинной нижней черте в букве «д» и маленькому наклону последней строки.

— Лидия умерла в больнице Святого Иеронима, — сказала я. — Она не могла написать вам.

— Тогда прочитайте.

Элиас протянул письмо. Я развернула его у окна, пока ветер шевелил занавеску.

«Элиас, если Мара всё-таки придёт, не верь Сайласу. Ной болен не случайно. Я видела, как он менял бутылки у колодца. Документы о земле спрятаны там, где ты хранишь старые седла. Он хочет, чтобы ты продал ранчо. Если со мной что-то случится, найди Томаса Белла. Он видел всё».

Внизу стояла дата: две недели назад.

Элиас вырвал письмо у меня.

— Лидия жива?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я сама закрыла ей глаза.

Сайлас появился в дверях. На его лице уже не было насмешки.

— Поддельная бумага, — сказал он. — Эта женщина пытается настроить тебя против меня.

— Тогда почему письмо лежало у северного ручья? — спросил Элиас.

— Потому что кто-то хочет свалить всё на меня.

Ной застонал. Я повернулась к нему и велела Элиасу держать его за плечи. Мальчика вырвало в таз. В жидкости блеснули белые крупинки.

Я поняла, что видела их раньше — на дне красного пузырька.

— Это не жар, — сказала я. — Это отравление солями ртути. Кто-то давал ему маленькие дозы, чтобы болезнь выглядела естественной.

Элиас сжал край кровати.

— Зачем?

— Чтобы он умер медленно. После смерти Ноя вы бы получили право продать ранчо без спора о наследстве.

Сайлас шагнул вперёд.

— Она врёт!

— Тогда ответь, — сказал Элиас. — Почему в бутылке твоего лекарства осадок из ртути?

— Я взял её у доктора Пайка.

— Где Пайк?

— Уехал.

— Куда?

Сайлас открыл рот, но не ответил.

И тут из коридора раздался хриплый голос:

— Он не уезжал.

Мы все обернулись.

У стены стоял пожилой ковбой Томас Белл. Его рубашка была мокрой от пота, а на щеке темнела свежая ссадина.

— Доктор Пайк лежит в заброшенной конюшне, — сказал Томас. — Сайлас запер его там пять дней назад.

Элиас подошёл к нему.

— Почему ты молчал?

— Потому что Сайлас держал у моей головы пистолет. А сегодня ночью я услышал, как он сказал Кэлу, что мальчик не доживёт до утра.

Кэл, стоявший у двери, побледнел.

— Я ничего не говорил.

— Ты привёз воду, — ответил Томас. — И видел мешки с ртутью у колодца.

Сайлас отступил.

— Вы все сговорились.

Он бросился к столу и схватил мой саквояж. Я успела закрыть крышку, но Сайлас вырвал его из рук. Замок ударился о металлический угол.

— Отдай, — сказала я.

— В этом я найду доказательство твоей лжи.

Он перевернул саквояж. Пузырьки покатились по полу, бинты рассыпались, а из потайного отделения выпал сложенный лист.

Элиас поднял его раньше Сайласа.

Это был договор на продажу ранчо. Подпись Элиаса стояла внизу, но рядом была приписка: «вступает в силу после смерти наследника».

— Ты подделал мою подпись, — сказал Элиас.

Сайлас резко дёрнулся к нему.

— Я спасал это место, пока ты сидел у постели больного мальчишки!

— Ты травил моего сына.

— Я дал тебе выход! Продал бы землю, уехал, женился на своей пустынной нищенке и забыл обо всём.

Он выдал себя не криком, а одним словом.

«Продал».

Элиас ударил его не кулаком, а открытой ладонью. Сайлас рухнул на колени возле рассыпанных лекарств.

Ной вдруг открыл глаза.

— Папа… не отдавай ранчо.

— Не отдам, — прошептал Элиас.

Я уже готовила противоядие, когда за стеной раздался топот нескольких лошадей. Томас выглянул во двор и побледнел.

— Элиас, там люди из округа. И с ними человек, который называет себя владельцем долговой расписки.

Элиас посмотрел на договор в своей руке.

— Сайлас не работал один.

А затем один из всадников крикнул с крыльца:

— Кроу! Выходи. До заката твоё ранчо перейдёт другому хозяину…