ЧАСТЬ 4 — Я спокойно согласился на расставание перед всей её командой, но лицо ведущей изменилось, когда я вышел из студии

ЧАСТЬ 4

— Это не моя подпись, — сказал я.

В студии снова стало тесно от молчания.

Кейтлин стояла рядом, прижимая телефон к груди. Нора держала папку обеими руками. Маркус смотрел на Серену так, будто только сейчас понял, в каком именно месте оказался.

Серена первой двинулась к двери.

— Нам нужно уйти.

— Куда? — спросил Маркус.

— Подальше от этого цирка.

— Это не цирк, Серена, — сказала Нора. — Это документы.

Она подняла страницу с поддельной подписью.

— И твоя ошибка в номере заявки. Ты использовала старый шаблон, где стоял адрес студии, закрытой два года назад.

Серена резко обернулась.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

— Я готовила все заявки сама. Мне известен каждый шаблон.

Я взял лист и почувствовал под пальцами шероховатую бумагу. На месте подписи действительно стояло моё имя, но буквы были слишком ровными. Я подписывал документы быстро, с коротким нажимом в конце фамилии. Здесь последняя буква тянулась длинной дугой.

Кейтлин посмотрела на меня.

— Они использовали твою подпись для университета?

— Похоже на это.

— Зачем?

Маркус ответил вместо Серены:

— Чтобы показать, что близкий человек поддерживает программу. Так заявка выглядела убедительнее.

— А если бы я отказался? — спросил я.

Серена холодно усмехнулась.

— Ты бы не узнал. Выпуск вышел бы, Кейтлин стала бы лицом курса, а ты остался бы человеком, который не способен поговорить о чувствах.

Кейтлин вздрогнула.

— Ты правда хотела сделать это со мной?

Серена посмотрела на неё без тени сожаления.

— Я дала тебе возможность стать сильнее.

— Ты дала мне роль.

— Роль, которую ты сама выбрала.

— Нет, — сказала Кейтлин. — Я выбрала работу. Я выбрала учиться. Я не выбирала ненавидеть человека, который каждый вечер оставлял мне еду, когда я задерживалась.

У меня перехватило дыхание. Она никогда не говорила об этом при других. Да и я не считал такие вещи подвигом. В нашей квартире на дверце холодильника висел список простых блюд, которые она любила после тяжёлых смен. Я составлял его, потому что Кейтлин часто забывала поесть.

Серена заметила выражение моего лица и сказала:

— Не изображай святого.

— Я и не изображаю.

— Ты хочешь сказать, что всё было прекрасно?

Я посмотрел на Кейтлин.

— Нет. Не всё.

Она опустила глаза.

Я продолжил:

— Я действительно иногда уходил в работу вместо разговора. Иногда думал, что решение проблемы важнее того, чтобы просто побыть рядом. Но это не давало никому права придумывать угрозы, которых не было.

Кейтлин кивнула. На её ресницах блестели слёзы.

— А я позволила чужим словам заменить собственное мнение.

— Ты не одна виновата, — сказал я.

— Но я сказала это тебе в лицо.

— Да.

Слово повисло между нами тяжелее любого обвинения.

Нора достала из папки флеш-накопитель.

— Здесь исходные договоры, переписка редакторов, платежи и варианты сценария. Я отдала копии университету и рекламодателю. Но есть ещё один документ.

Она протянула его Кейтлин.

— Твоё заявление об отказе от курса. Серена подготовила его вчера. Ей нужно было показать, что ты добровольно отказываешься, если история вызовет скандал.

Кейтлин прочитала страницу до конца. Потом медленно разорвала её пополам.

— Я ничего не буду подписывать за неё, — сказала она.

Серена шагнула вперёд.

— Ты пожалеешь. Без меня тебя никто не заметит.

Кейтлин вытерла слезу большим пальцем.

— Лучше быть незаметной, чем узнаваемой благодаря чужой лжи.

Маркус встал.

— Я ухожу из проекта.

Серена повернулась к нему.

— Ты не можешь.

— Могу. И заберу с собой всех, кто ещё не подписал новые договоры.

— Ты думаешь, они пойдут за тобой?

Нора подняла флешку.

— Уже пошли.

В семь утра университет отменил презентацию. К полудню рекламодатель потребовал вернуть деньги и заморозил все выплаты. К вечеру команда подкаста распалась: Маркус передал документы, Лина дала письменные показания, а две ведущие отказались от участия в следующих выпусках.

Серена не исчезла. Она записала обращение, в котором назвала всё травлей и попыткой заставить женщин молчать. Но в этот раз зрители увидели не красивую историю, а даты, платежи и подписи. Вопросы под записью были короткими и неприятными.

Кейтлин вернулась в квартиру через два дня, чтобы забрать вещи. Я был в комнате и складывал её рисунки в картонную папку. На одном листе она когда-то нарисовала наш район: кривые балконы, провода, кофейню и двух людей под одним жёлтым зонтом.

— Ты можешь оставить рисунки, — сказал я.

— Не хочу, чтобы они пропали.

— Они не пропадут.

Она заметила на полке пластиковый компас с треснувшим стеклом.

— Ты всё ещё хранишь его?

— Он показывает север с ошибкой на несколько градусов.

— Тогда почему не выбросишь?

Я покрутил его в пальцах.

— Потому что ты подарила его мне, когда мы заблудились у озера. Ты сказала, что иногда направление важнее точности.

Кейтлин улыбнулась, но улыбка сразу стала печальной.

— Я тогда была умнее.

— Тогда ты была просто собой.

Она села на край дивана. Между нами осталось расстояние, которое нельзя было измерить ни метрами, ни привычными словами.

— Я не прошу снова жить вместе, — сказала она.

— Хорошо.

— И не прошу забыть, что я сделала.

— Хорошо.

— Но я хочу научиться говорить с тобой без сценария.

Я долго смотрел на неё.

— Для этого не нужен подкаст.

— Я знаю.

— И не нужен статус отношений.

— Знаю.

Она достала из сумки тот самый блокнот, куда записывала чужие формулировки. Открыла его на последней странице и вырвала все листы один за другим. Бумага падала на пол возле компаса, рвалась неровными белыми полосами.

— Что ты будешь делать? — спросил я.

— Вернусь к рисункам. И расскажу университету правду, даже если из-за этого потеряю обучение.

Она не произнесла, что всё исправит. Не обещала стать другой за одну ночь. Просто оставила на столе подписанное заявление, где подробно описала, как Серена подталкивала её к нужным фразам, как деньги проходили через фирму брата и как использовали моё имя.

Это стоило ей курса и работы.

Но именно поэтому я ей поверил.

Серена позже пыталась связаться со мной через представителя. Предлагала удалить черновик выпуска, если я подпишу соглашение о неразглашении. Я отказался. Не из мести. Мне надоело, что чужой страх называют заботой, а молчание — безопасностью.

Через неделю Нора прислала мне копию окончательного решения университета. Проект закрыли, а материалы передали в отдел, который проверял финансовые махинации. Я не стал читать дальше. Мне было достаточно увидеть, что в документе больше не было моей фамилии под чужой подписью.

Кейтлин начала работать в маленькой мастерской рядом с кофейней, где мы познакомились. Она рисовала вывески и витрины, не выпускала ежедневные наставления и никому не объясняла, почему ей нужно уйти пораньше.

Мы иногда встречались там за кофе.

Не как пара.

Пока нет.

Однажды она принесла мне новый рисунок. На нём была студия подкаста: пустой круглый стол, надломленная чашка и открытая папка. Рядом стояла маленькая фигурка с компасом в руке.

— Ты оставила ему трещину, — сказал я.

— Я не умею рисовать вещи без следов.

— Это хорошо.

Кейтлин посмотрела на меня.

— Ты правда думаешь, что мы когда-нибудь сможем поговорить нормально?

Я положил компас рядом с её рисунком.

— Мы уже разговариваем.

Она кивнула.

За стеклом кофейни прохожие спешили по мокрой улице, а на столе между нами лежала новая карточка — не из ресторана и не из студии. Кейтлин нарисовала на ней стрелку, указывающую не на север, а прямо к маленькой чашке кофе.

На обороте было написано: «Без сценария».

Я перевернул карточку и сказал:

— Начни с того, что ты действительно хотела сказать в тот вечер.

Кейтлин посмотрела на меня и ответила:

— Я боялась потерять себя, а потеряла тебя первой.