ЧАСТЬ 4

…Телеграфист протянул мне узкую полоску бумаги. Она была ещё тёплой от аппарата, а на последней строке расплылось чернильное пятно.

— Кто это утверждает? — спросил я.

— Женщина из Тусона. Назвалась Марой Вэллс.

Сена взяла телеграмму у меня из пальцев.

Её лицо изменилось.

— Я знаю это имя.

— Кто она?

Сена не ответила сразу. На площади Драй-Кросса ветер гонял пыль между бочками, а за почтовым навесом Джек стоял под присмотром Бена Купера. Ему больше нечего было сказать о поддельной бумаге, но теперь он слушал нас с таким видом, будто чужая новая беда могла вернуть ему власть над разговором.

Труон опёрся на седло.

— Мара — сестра моей матери.

— Ты говорил, что она умерла, — сказала Сена.

— Я говорил, что она исчезла.

— Двадцать лет назад.

— В пустыне два слова часто звучат одинаково.

Я снова прочитал телеграмму. Мара требовала не денег. Она требовала остановить продажу двух жеребцов, отправленных в Тусон утром.

— Почему она считает, что они её?

Труон посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Потому что их мать была украдена у её семьи до моего рождения.

Слова повисли между нами. Я вспомнил двадцать лошадей, которых мы ещё не продали, и две уже ушедшие повозки. Покупатель в Тусоне заплатил задаток. Если Мара была права, договор о разведении не решал всей проблемы. Он лишь показывал, кому принадлежит часть будущей прибыли.

— Почему ты не сказал мне? — спросил я.

— Потому что не знал, жива ли она.

— А если знала?

— Тогда она могла прийти сама.

Сена резко повернулась к отцу.

— Она пришла. Просто ты не хотел её слышать.

Джек усмехнулся из-под навеса.

— Вот видите? Я был прав. Вся эта история с честностью держалась на гнилой подписи.

Я подошёл к нему.

— Ты подделал договор.

— Но теперь выяснилось, что и настоящий договор ничего не стоит.

— Стоит. Он показывает, что мы обязались искать владельцев каждой линии, прежде чем продавать животных.

Джек перестал улыбаться.

Он понял, что именно хотел получить. Не лошадей. Возможность объявить нас мошенниками и купить табун за бесценок. Но теперь спор о происхождении животных заставлял его отказаться от единственной вещи, ради которой он раздувал слухи: от сделки с покупателем из Тусона.

Бен Купер забрал у него поддельный лист.

— Джек, до утра ты не покидаешь город.

— Ты не можешь мне приказать.

— Могу, если считаю, что ты собираешься предупредить покупателя или уничтожить бумаги.

— Я ничего не уничтожу.

— Тогда тебе будет легко дождаться утра.

Джек посмотрел на меня.

— Ты доволен?

— Нет.

— Все этого хотят. Увидеть, как я падаю.

— Я хотел, чтобы ты перестал называть спасение Сены сделкой. Остальное ты сделал сам.

Труон отвёл взгляд. Его дыхание стало тяжёлым, и Сена помогла ему сесть на ступеньку почты.

В этот момент к площади подъехал незнакомый фургон. На козлах сидела худощавая женщина в тёмном платке. Она спустилась, держа в руках жестяную коробку, обмотанную выцветшей лентой.

— Кто из вас Кольт Моррисон?

— Я.

Она посмотрела на Виски, затем на табун за оградой.

— Моя сестра говорила, что однажды её дочь вернётся к лошадям, которых у неё отняли.

Сена поднялась.

— Мара?

Женщина кивнула.

— Она умерла три месяца назад.

Сена будто получила удар. Я увидел, как её пальцы сжались на краю телеграммы.

— Почему ты приехала только сейчас?

— Потому что Мара боялась, что Труон продаст последнюю линию и назовёт это семейным правом.

Труон закрыл глаза.

— Я не продавал её.

— Ты даже не искал её.

Женщина поставила коробку на почтовый ящик и сняла ленту. Внутри лежали старые записи, медальон и фотография жеребёнка с белым пятном на лбу.

— Мара оставила это тому, кто первым спасёт Селену, не потребовав платы.

Сена вздрогнула.

— Она знала о Кольте?

— Она следила за дорогой. Видела, как ты упала у скал.

Я посмотрел на Труона.

— Она была там?

— В тот день — да, — тихо сказал он. — Но не могла подойти. После болезни она едва ходила.

Сена прижала ладонь ко рту. Глаза её наполнились слезами, но она не заплакала.

Женщина открыла медальон. Внутри оказался крошечный рисунок молнии и дата, совпадающая с днём, когда мы подписали соглашение.

— Мара не требовала вернуть ей пятьдесят лошадей, — сказала она. — Она просила, чтобы никто больше не продавал живых существ, не установив, откуда они пришли.

Я понял, что всё это время держал в руках не подарок и не награду. Я держал незаконченный долг, который начался задолго до моего приезда к тем скалам.

Я повернулся к Бену Куперу.

— Сними с ворот табличку с ценами.

— Какую именно?

— Все.

Сена посмотрела на меня.

— Что ты задумал?

— Собрать всех владельцев линий. Труон отдаст двадцать лошадей семьям, которые смогут доказать своё право. Тридцать, подаренные мне, я не продам поодиночке. Из них мы создадим общий табун. Прибыль пойдёт на лечение животных и на тех, кто их разводит.

Труон нахмурился.

— Ты отдаёшь подарок?

— Я оставляю себе право решить, что делать с тем, что получил. А решаю я не в одиночку.

Сена долго смотрела на меня.

— А Виски?

Я оглянулся на свою старую кобылу. Она стояла у ограды, прижав уши к молодому жеребцу, который пытался украсть у неё сено.

— Виски останется со мной.

— Тогда я тоже.

Это сказала не Сена.

Труон поднял голову.

— Я тоже останусь, пока не исправлю то, что должен был исправить раньше.

Мара Вэллс передала мне коробку.

— Не мне решать, кому она принадлежит.

Я протянул её Сене.

— Тебе.

— Почему?

— Потому что в тот день у скал ты сама решила взять воду. А потом сама решила сказать «да». Всё важное в этой истории делала ты.

Сена открыла коробку и достала медальон. Под крышкой, рядом с рисунком молнии, была выцарапана короткая фраза. Она прочитала её вслух:

— «Не называй благодарностью то, что должно стать выбором».

Джек слушал с края площади. У него оставалось ранчо, но покупатель из Тусона отказался от сделки, когда Бен передал ему копии настоящих условий. Двадцать лошадей нельзя было забрать, тридцать нельзя было купить за полцены, а имя Джека стало слишком тяжёлым для любого честного партнёра.

Он подошёл к нам, когда солнце коснулось крыш домов.

— Труон, — сказал он. — Я верну деньги за бумагу.

— Не мне, — ответил Труон.

Джек посмотрел на меня.

— Тебе?

— Нет. Эллиоту Риду. Ты заплатил ему за молчание, которого он не обещал.

Джек стиснул челюсть.

— А если я не заплачу?

Эллиот, стоявший у двери почты, поправил очки.

— Тогда я сам расскажу каждому покупателю, какие бумаги ты приносишь.

Джек бросил на него взгляд, затем достал из кармана кошелёк. Монеты звякнули о деревянную стойку.

Это было не раскаяние. Но это был первый шаг, сделанный не ради победы.

Позже мы вернулись на ранчо. Не для праздника. Нужно было разделить табун, проверить клейма и записать каждую линию в новую книгу. Сена сидела за столом, Труон диктовал имена, а я выводил буквы при свете керосиновой лампы.

На первой странице я написал: «Лошадь не становится чьей-то только потому, что кто-то громче всех это объявил».

Сена прочитала и покачала головой.

— Слишком похоже на правило.

— Тогда зачеркну.

— Нет. Оставь. Но добавь имя Мары.

Я вписал его под датой.

Снаружи Виски ударила копытом по доске. Молодой жеребец ответил ей из темноты, и весь табун зашевелился, будто одна огромная волна.

Сена закрыла книгу, положила медальон поверх страницы и сказала:

— Завтра начнём искать тех, кому принадлежат остальные клейма.

Я посмотрел на рисунок молнии.

— Завтра начнём с первой лошади, которую украли.

И из дальнего загона донёсся хриплый голос Труона: