Я отдал единственную кобылу умирающей женщине, а через неделю весь город заговорил о моём «выгодном промысле» — и Джек побледнел

В тот день, когда я нашёл Сену под раскалёнными скалами Аризоны, она уже почти не могла поднять голову, а её пальцы дрожали над пустой жестяной флягой.

Я ехал вдоль сухого русла в поисках двух отбившихся бычков. Полдень превратил пустыню в печь: воздух дрожал, камни обжигали подошвы сапог, а моя кобыла Виски тяжело фыркала, чувствуя приближение грозы, которой пока не было видно.

Сначала я решил, что между валунами лежит брошенное одеяло. Потом увидел лицо.

— Не подходи, — прошептала женщина.

Ей было около тридцати. Волосы спутались от пыли, на виске запеклась кровь, а губы потрескались так, будто их посыпали песком.

Я спрыгнул с Виски и снял с седла флягу.

— Воды хватит на несколько глотков.

— Ты кто?

— Человек, который не хочет найти тебя мёртвой.

Я положил флягу на землю между нами и отступил на шаг. Сена долго смотрела не на воду, а на меня, словно пыталась понять, какую цену я назову за эту простую помощь.

— Бери, — сказал я. — Ты сама решаешь.

Она схватила флягу обеими руками и выпила слишком быстро. Я уже протянул ладонь, чтобы остановить её, но Сена закашлялась и согнулась пополам.

— Медленнее.

— Если хочешь командовать, оставь меня здесь.

— Если бы хотел командовать, уже посадил бы тебя на лошадь без разрешения.

Её взгляд стал чуть яснее. В нём мелькнуло удивление.

Через несколько минут Сена попыталась встать и тут же рухнула коленями в пыль. Я подхватил её за локти.

— Можно помочь?

Она посмотрела на мои руки, потом на Виски.

— Да.

Это короткое слово почему-то прозвучало тяжелее любого приказа.

Я усадил её в седло, привязал к передней луке красный шерстяной платок, который всегда носил под воротником, и пошёл рядом, придерживая поводья. Виски ступала осторожно, а под копытами хрустели белые осколки известняка. Сена несколько раз теряла сознание. Каждый раз я говорил с ней, чтобы она не провалилась окончательно.

— Как тебя зовут?

— Кольт Моррисон.

— Ты живёшь один?

— Теперь задаёшь слишком много вопросов.

— Мне нужно знать, кому я обязана жизнью.

— Никому. Просто не умирай на моей лошади.

К вечеру мы увидели дым костров. За низким гребнем стоял лагерь семьи Сены. Её отец, Труон Скай, выбежал навстречу так быстро, что двое молодых мужчин едва успели его удержать. Он обнял дочь, прижал ладонь к её затылку и долго не отпускал.

— Кто привёз её? — спросил он.

— Я.

— Что ты хочешь?

— Чтобы она выпила воды и легла в тень.

Сена, уже почти засыпая, пробормотала:

— Он не взял ничего.

Труон посмотрел на меня так, будто эти слова были для него непонятнее любой тайны.

Я уехал до рассвета, забрав пустую флягу и красный платок, который Сена сняла с луки седла. Но утром у моего ранчо заржали сразу десятки лошадей.

Перед оградой стояли пятьдесят великолепных животных. Гнедые, вороные, пегие. Их гривы шевелил ветер, а на воротах висел Труон.

— Это твои, — сказал он.

Я чуть не поперхнулся кофе.

— Все пятьдесят?

— Пятьдесят.

— Я не могу их принять.

Сена рассмеялась, сидя на серой кобыле.

— Отец решил, что спорить с тобой будет труднее, чем подарить табун.

Я ещё не знал, что через несколько недель этот подарок превратят в обвинение, а человек, который громче всех будет считать моих лошадей, уже держал в руке лист бумаги, способный отнять у меня всё…

ЧАСТЬ 2

…Лист бумаги лежал у меня в кармане, пока я смотрел на пятьдесят лошадей перед ранчо и пытался объяснить Труону, что один спасённый человек не может стоить целого табуна.

— Может, для тебя не может, — сказал он.

Утро было холодным, хотя солнце уже поднималось над красными холмами. На седле Сены висел небольшой кожаный мешочек, а на его боку блестела медная застёжка в форме молнии. Она сняла мешочек и бросила его отцу.

— Скажи ему всё.

Труон раскрыл мешочек и достал сложенный лист, исписанный на двух языках. Внизу стояли его имя, подпись старшего брата Сены и отметка старейшины соседней семьи.

— Тридцать лошадей — тебе, — сказал Труон. — Двадцать остаются нашими. Ты будешь их кормить, лечить, объезжать и продавать вместе с нами. Прибыль разделим.

— Тогда это не подарок.

— Тридцать — подарок. Двадцать — дело.

Сена спрыгнула с седла и подошла ближе.

— Ты сам сказал, что не хочешь брать всё.

— Я сказал, что не хочу брать пятьдесят.

— Поэтому мой отец услышал тебя.

На краю бумаги была странная круглая вмятина. Позже Сена объяснила, что старейшина прижал к листу костяную печать, чтобы никто не мог незаметно заменить страницу. Я не привык к таким соглашениям, но поставил подпись. Труон поставил свою. Сена стала свидетелем.

В следующие дни ранчо изменилось до неузнаваемости. Виски ревниво отгоняла молодых жеребцов от своего корыта, я спал по четыре часа, а запах овса въелся даже в мою рубашку. Сена помогала мне выбирать лучших животных для разведения и удивительно быстро разобралась в моём хозяйстве.

— Ты смотришь на лошадей, будто они умеют отвечать, — сказал я однажды у северного загона.

— Они отвечают. Просто ты не всегда слушаешь.

— А люди?

— Люди отвечают слишком много.

Я улыбнулся. И именно тогда впервые заметил, что мне стало важно, приходит ли она на рассвете.

Через неделю я отправился в Драй-Кросс за мукой, гвоздями и лекарством для жеребёнка. За лавкой Сэмюэля Крейна звучали голоса. Я остановился у стены, потому что услышал имя Сены.

— Сначала отдаёт свою единственную кобылу, — говорил Джек Доусон.

— Потом возвращается с пятьюдесятью, — ответил другой мужчина.

— Это не благодарность. Моррисон знает, как делать выгодные сделки.

Кто-то засмеялся.

Я сжал пакет с гвоздями так сильно, что острые края впились в ладонь. Металл прорезал кожу, но боль оказалась проще, чем услышанные слова.

Я мог войти. Мог швырнуть пакет на прилавок и заставить Джека повторить всё в лицо. Но за его спиной стояли ещё четверо, а мне не хотелось превращать Сену в повод для драки.

В тот вечер она увидела кровь на моей ладони.

— Кто это сделал?

— Гвозди.

— Гвозди умеют говорить?

Я промолчал.

Тогда Сена заметила лист на столе. Я переписывал условия договора крупными буквами, чтобы любой мог прочитать их без чужой помощи.

— Ты думаешь, они скажут, что все пятьдесят твои?

— Они уже так говорят.

— А ты испугался?

— Нет.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты собираешься воевать с целым городом?

Я поднял глаза.

— Потому что иногда люди начинают войну не из-за денег, а из-за права назвать тебя тем, кем ты не являешься.

Через три дня в складском доме Драй-Кросса собрались владельцы ранчо, торговцы и шериф Бен Купер. Джек дождался, пока все разольют кофе, и заговорил громко:

— Кольт, расскажи им, сколько стоит несколько часов в пустыне.

Смех прокатился под балками. Сена напряглась рядом со мной, но я остановил её ладонью.

— Не вмешивайся.

— Он оскорбляет тебя.

— Он думает, что оскорбляет меня.

Я вынул из кармана сложенный лист и положил его на деревянный ящик. Джек наклонился, улыбаясь, а Бен Купер сделал шаг вперёд.

— Прочитай вслух, — сказал я.

Шериф развернул бумагу. В этот момент снаружи раздался топот копыт, и в зал вошёл запыхавшийся мальчишка с окровавленной рукавицей.

— Кольт! — крикнул он. — Труон упал у восточного пастбища. И он велел немедленно показать тебе второй лист…

ЧАСТЬ 3

…Я выбежал из складского дома так быстро, что стул опрокинулся у меня за спиной. Сена была рядом. Её коса хлестнула по плечу, когда она вскочила в седло.

— Что с отцом?

— Не знаю, — ответил мальчишка. — Он сказал, что Джек принёс ему бумагу и потребовал вернуть табун.

Мы добрались до восточного пастбища через двадцать минут. Труон сидел у забора, прижимая ладонь к груди. Рядом лежал разорванный конверт и кусок промасленной ткани.

— Отец! — Сена опустилась перед ним на колени.

— Я не умираю, — прохрипел он. — Просто сердце решило напомнить, что оно старое.

Я присел рядом.

— Что за второй лист?

Труон посмотрел на меня, затем на Джека, который подъехал следом вместе с Беном Купером и несколькими мужчинами.

— Он принёс мне договор, где написано, что я передал Кольту все пятьдесят лошадей, — сказал Труон. — Потребовал подписать подтверждение и вернуть двадцать животных.

Джек спешился.

— Я хотел лишь привести бумаги в порядок.

— Ты пришёл один? — спросила Сена.

— Это не имеет значения.

— Имеет, — сказал я. — Особенно если в бумагах появилась моя подпись.

Джек ухмыльнулся.

— Ты уже подписал соглашение. Просто забыл, что именно.

Я достал из кармана копию настоящего договора. Бумага была помята, но круглая вмятина от костяной печати оставалась на месте.

— Я ничего не забыл.

Бен Купер взял оба листа. Поднёс их к свету, пробежал глазами по строкам, затем перевернул тот, который принёс Джек.

— Здесь нет печати старейшины.

— Она не обязательна.

— Для вашего народа обязательна, — ответила Сена. — Ты это знал.

Джек покраснел.

— Я не обязан знать все ваши обычаи.

— Но обязан знать, что нельзя подделывать подпись, — сказал я.

Он резко повернулся ко мне.

— Подделывать? Это ты получил табун после того, как воспользовался беспомощной женщиной!

Сена встала. На её лице не осталось ни тени усталости.

— Повтори.

— Я сказал, что он воспользовался твоей благодарностью.

— Ты был там, когда меня нашли?

— Нет.

— Ты видел, что он сделал?

— Все знают.

— Тогда ты говоришь не обо мне. Ты говоришь о собственной жадности.

Труон медленно поднялся, держась за изгородь.

— Джек, я предложил Кольту пятьдесят. Он отказался от двадцати.

— Потому что хотел выглядеть честным!

— Нет, — сказал Труон. — Потому что я сам решил, что двадцать должны остаться у семей, которые разводили этих лошадей.

Он вытащил из разорванного конверта маленькую деревянную пластинку. На ней были выжжены дата и знак старейшины.

— Утром после спасения Сены я передал эту пластинку Эллиоту Риду, писарю миссии. Он записал наши условия. Эллиот видел каждое слово.

Старый писарь, который до этого стоял за повозкой, шагнул вперёд. Я даже не заметил его среди людей.

— Я видел, — сказал Эллиот. — Джек приходил ко мне две недели назад. Просил переписать договор так, чтобы в нём не было раздела о двадцати лошадях.

Джек побледнел.

— Ты врёшь.

— Я отказал. Тогда ты сказал, что купишь весь табун у Кольта за половину цены, если город убедит его, будто он украл чужую благодарность.

Вокруг стало так тихо, что я услышал, как под ветром скрипит кожаная подпруга на седле.

Бен Купер протянул руку.

— Отдай мне поддельный лист.

Джек не двигался.

— Я не крал ничего, — сказал он. — Я просто хотел купить лошадей.

— За деньги, которые сам собирался назначить после того, как испортишь имя их владельца, — ответила Сена.

Наконец Джек бросил бумагу в пыль. Бен поднял её, а Труон передал ему деревянную пластинку и настоящую копию.

Тайна оказалась простой: никто не обещал Джеку табун, никто не просил его вмешиваться, а весь слух родился из его собственной попытки отнять у меня двадцать лошадей.

Но когда мы вернулись в Драй-Кросс, у двери почты меня уже ждал телеграфист с бледным лицом.

— Кольт, пришла весть из Тусона. Человек, который купил ваших лошадей для дальнего перегона, требует вернуть деньги. Он утверждает, что одна из племенных линий принадлежит вовсе не Труону, а семье, которую никто не видел много лет…