ЧАСТЬ 4 — Муж позвал меня на рождественский ужин похвастаться новой жизнью, но увидев, с кем я приехала, его невеста замерла

ЧАСТЬ 4

— Проходите, миссис Белл, — сказала Элеонора.

Седая женщина переступила порог. На её пальто таяли снежинки, а на запястье висели старые больничные часы с потрескавшимся стеклом.

Я узнала её не сразу.

Потом вспомнила.

Медсестра из родильного отделения. Та самая, которая держала меня за руку, когда врачи увозили четвёртого ребёнка на обследование.

— Вы помните меня? — спросила она.

— Помню ваши часы, — ответила я. — Они всё время отставали.

— На семнадцать минут. Я так и не починила их.

Она положила папку на стол. Мэтт потянулся к ней, но я мягко отвела его руку.

— Что вы видели? — спросила я.

Миссис Белл посмотрела на Элеонору.

— Я видела, как Виктор Эшби вошёл в архив клиники. С ним был молодой мужчина. Конрад.

Ребекка закрыла рот ладонью.

Конрад отступил к камину.

— Я пришёл за результатами анализа, — сказал он.

— Вы пришли за заявлением Сесили, — возразила медсестра. — Вы сказали, что если документ попадёт в руки вашей жены, она начнёт требовать признания детей. Виктор ответил, что сначала нужно забрать бумагу, а потом решить, как сделать так, чтобы она выглядела ненадёжной.

— Это ложь, — сказал Конрад.

— Тогда почему на моей копии стоит ваша подпись о получении?

Она вынула из папки лист и положила его рядом с письмом.

Там действительно была подпись Конрада.

Ниже — подпись Виктора.

А ещё одна строка, написанная рукой Виктора: «Не сообщать матери. Она слишком эмоциональна».

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к коленям.

— Вы знали, что я была в больнице одна, — сказала я Конраду. — И всё равно сделали так, чтобы я выглядела лгуньёй.

— Я не забирал детей, — прошептал он.

— Но забрал у них имя.

Он посмотрел на четверых ребят. Ной стоял впереди остальных, сжав кулаки. Лили плакала молча. Сара держала Мэтта за плечо.

— Я не знал, что их четверо, — сказал Конрад.

— Ты знал достаточно, — ответила Элеонора.

Он резко повернулся к ней.

— Ты могла рассказать мне!

— Могла. Но после смерти Виктора я увидела, что ты превратился в него.

Эти слова ударили сильнее любого обвинения.

Ребекка сняла кольцо с пальца и положила его на стол.

— Я не выйду за тебя.

Конрад посмотрел на неё.

— Ребекка, не сейчас.

— Именно сейчас. Я собиралась стать частью семьи, построенной на лжи. Но я не подпишу ни одной бумаги и не останусь рядом с человеком, который спрятал четверых детей ради компании.

— Я делал это не ради компании.

— Тогда ради чего?

Он открыл рот, но ответ не пришёл.

Я увидела, как его пальцы сжались вокруг края стола. На большом пальце у него была тонкая царапина, будто он недавно пытался сорвать старую наклейку.

Элеонора поставила передо мной конверт.

— Я должна была отдать его тебе восемь лет назад.

— Почему не отдали?

— Потому что испугалась. Виктор сказал, что заберёт детей через своих людей, если я вмешаюсь. Я поверила, что молчание даст им безопасность.

— Оно дало им восемь лет без отца.

— Я знаю.

В её голосе не было оправдания. Только усталость.

Я долго смотрела на неё, а потом спросила:

— Помощь, которую вы присылали…

— Это были деньги из личного счёта. Я продала два украшения и открыла для детей отдельный фонд. Он предназначен им, а не Конраду.

Доктор Мерсер подтвердил это по телефону. Он хранил копии документов, потому что Элеонора боялась, что Виктор уничтожит оригиналы.

Я достала из папки заявление о признании детей. Оно было подготовлено заранее, но не подписано.

— Я не стану подписывать это за них, — сказала я.

Конрад вскинул голову.

— Но они мои дети.

— Это не награда, которую выдают за внезапное раскаяние.

— Я хочу быть их отцом.

Ной повернулся ко мне.

— Мам, а он может?

Я присела перед ним.

— Он может попросить. А решать будете вы. Не сегодня и не потому, что он испугался потерять деньги.

Конрад опустился на стул. Рождественские огни отражались в его лице, но оно казалось совершенно чужим.

— Я не знал, как вернуться, — сказал он.

— Ты ни разу не пытался.

— Я думал, что ты ненавидишь меня.

— Ненависть требует времени. У меня было четверо детей.

Эта фраза заставила его отвернуться.

В гостиной зазвонил другой телефон. Элеонора достала его из кармана и включила громкую связь.

— Говорит нотариус Виктора Эшби, — произнёс незнакомый мужчина. — Я получил подтверждение от клиники. Согласно дополнительному распоряжению, доля Конрада в компании переходит в благотворительный фонд, если он отказывается признать детей добровольно в течение тридцати дней.

Конрад вскочил.

— Это невозможно!

— Возможно. Документ подписан вами и вашим отцом.

— Я был двадцатидвухлетним идиотом!

— Вам было тридцать два, — спокойно ответила Элеонора.

Ребекка забрала с края стола свой паспорт и направилась к прихожей.

— Ты даже возраст перепутал, когда оправдывался передо мной.

Конрад не пошёл за ней.

Он подошёл к детям, но остановился на расстоянии.

— Я не стану требовать, — сказал он. — И не стану покупать ваше доверие.

Сара внимательно посмотрела на него.

— А что ты можешь сделать?

Он достал из кармана ключ от машины и положил его на стол.

— Могу начать с того, чтобы назвать вас своими детьми перед всеми, кто знал ложь.

— И перед теми, кто не знал? — спросил Ной.

— Перед всеми.

Он подписал заявление при нотариусе по телефону и отправил фотографию документа. Затем снял с себя право единолично распоряжаться семейной долей и передал его в независимое управление до совершеннолетия детей.

Это не возвращало им восемь лет.

Не делало Конрада хорошим человеком.

Но впервые решение стоило ему чего-то, кроме красивых слов.

Элеонора встала рядом со мной.

— Я тоже подпишу передачу фонда детям, — сказала она. — И расскажу им всё, что знаю.

— Не всё сегодня, — ответила я. — Сегодня они должны успеть съесть горячий шоколад.

Мэтт поднял руку.

— А можно нам всё-таки торт?

Ребекка, уже у лестницы, неожиданно улыбнулась сквозь слёзы.

— В холодильнике есть шоколадный.

Дети ушли на кухню. Лили задержалась у стола и посмотрела на письмо.

— Мам, это ты написала?

— Да.

— Тогда почему ты не сказала нам раньше?

Я провела пальцами по её волосам.

— Потому что я боялась, что правда причинит вам боль.

— Она всё равно причинила, — сказала Лили. — Но теперь это наша правда тоже.

Я кивнула.

В полночь мы не стали садиться за праздничный стол. Мы устроились на кухне, где дети испачкали шоколадом носы, а Элеонора впервые за восемь лет назвала их по именам вслух.

Конрад стоял у плиты и разливал какао. Ной наблюдал за ним, словно проверял, не исчезнет ли он, если отвернуться.

— Слишком горячее, — предупредил Конрад.

— Мы сами решим, — ответил Ной.

— Верно.

Он поставил кружку и отступил.

Я не знала, станет ли он когда-нибудь отцом для них. Возможно, нет. Возможно, дети однажды захотят услышать его историю, а возможно, оставят её на дне той деревянной коробки вместе с письмом.

Но теперь выбор принадлежал им.

Перед уходом Элеонора протянула мне ключ от письменного стола.

— Он твой.

— Мне не нужен стол.

— Это не стол, Сесили. Это всё, что я не смогла сказать.

Я взяла ключ, но не положила его в сумку. Вместо этого отдала его Саре.

— Сохрани его, — сказала я. — Когда вы станете старше, сами решите, что открыть.

Сара сжала ключ в ладони.

А за её спиной Ной держал кружку обеими руками и смотрел на Конрада.

— Папа, — произнёс он, будто пробовал это слово на вкус. — Завтра ты придёшь на хоккей?

Конрад замер у плиты.

Я не ответила за него.

— Если ты пригласишь меня, — сказал он.

Ной подумал и кивнул.

— Тогда приходи. Но опоздавших мы не ждём.

Конрад впервые улыбнулся не для гостей, не для Ребекки и не для своей идеальной жизни.

Он поставил кружку на край стола и ответил:

— Я буду раньше всех.

В руке Сары тихо звякнул ключ от запертого стола, а на кухне четверо детей впервые произнесли его имя не как чужое, а как человека, которому ещё предстояло заслужить право остаться.