ЧАСТЬ 4 — Муж выгнал меня из дома во время болезни, но после одного звонка его уверенная улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Этот человек уже едет в клинику.

Я смотрела на Оливию и не могла заставить себя вдохнуть.

— Кто? — спросила я.

Она не ответила сразу.

Пожилой мужчина на линии назвал имя.

— Димитър Савов.

Мой отец.

Я не слышала его голоса почти семь лет. Он ушёл из семьи после смерти матери, оставив мне только маленький медальон в форме стеклянной капли и фразу, которую я тогда не поняла: «Не позволявай на никого да притежава ръцете ти».

Я носила этот медальон на тонкой цепочке под одеждой. Даже в ту ночь, когда Эмил выставил меня из дома, он лежал у моего сердца.

— Он жив? — спросила я.

— Жив, — ответила Оливия. — И утверждает, что Эмил встретился с ним две недели назад.

В палате зазвонил мой телефон.

На экране появился неизвестный номер.

Я нажала ответить.

— Ана, — сказал отец.

Голос был старше, чем я помнила. Хриплый. Осторожный.

— Что ты сделал?

— Не я начал это.

— Ты передал ему мои документы?

— Я передал ему копии, чтобы понять, зачем они ему нужны. Он думал, что я помогу ему получить доступ к старым счетам.

— А ты помог?

— Я слишком долго молчал. Это не одно и то же.

Я закрыла глаза.

— Почему ты не предупредил меня?

— Потому что боялся, что ты выберешь его, как когда-то выбрала его вместо семьи.

Оливия резко поднялась.

— Димитър, сейчас не время для старых обид.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому я еду к вам. У меня есть оригинал соглашения, которое Эмил пытался подделать. И у меня есть человек, видевший, как он это делал.

— Кто? — спросила я.

— Изабела.

Оливия отключила связь.

Через десять минут в клинику начали поступать звонки. Сначала звонил банк. Потом нотариус. Потом адвокат Эмила.

Последний говорил быстро и почти без пауз.

— Госпожа Ана, я представляю вашего мужа. Он готов отозвать заявление, если вы подпишете соглашение о конфиденциальности.

— Вы видели его заявление?

— Да.

— И всё ещё представляете его?

На другом конце стало тихо.

— После того, как вы прислали запись, уже нет.

Он положил трубку.

Оливия включила ноутбук. На экране появилось видео с камеры в моём кабинете. Эмил сидел за столом и говорил о моей болезни, о моей якобы неспособности принимать решения, о том, как легко будет забрать всё, если представить меня слабой.

Мы смотрели молча.

В какой-то момент на экране он произнёс: «Она останется ни с чем».

Я услышала эти слова второй раз и впервые поняла их настоящий смысл. Он не боялся потерять меня. Он просто считал меня вещью, которую можно вынести из дома вместе с ненужной мебелью.

Оливия остановила видео.

— Вы хотите продолжать?

— Да.

— Вам будет больно.

— Больнее уже было.

Дверь открылась. В палату вошёл отец.

Он постарел так сильно, что я сначала узнала не лицо, а походку. В руке он держал кожаную папку, на застёжке которой была маленькая медная пластинка.

— Ана, — произнёс он.

Я отвернулась.

— Ты опоздал на семь лет.

— Знаю.

— И всё равно пришёл.

— Потому что на этот раз ты не должна оставаться одна.

Он положил папку на стол. В ней были документы о первоначальном финансировании «Аурелии», подписанные моей матерью ещё до её смерти. Именно эти деньги стали первым капиталом компании. Отец много лет хранил бумаги, потому что считал, будто я разрушила семейное дело, выбрав тихую жизнь с Эмилом.

— Он пришёл ко мне, — сказал отец. — Сказал, что ты больна и скоро не сможешь управлять компанией. Предложил выкупить твою долю за сумму, которой не хватило бы даже на эту палату.

— А ты согласился?

— Сделал вид, что согласился. Мне нужно было, чтобы он рассказал всё.

— Почему ты не позвонил мне?

Отец опустил глаза.

— Потому что мне было стыдно признаться, что я снова вмешался слишком поздно.

Я долго смотрела на него.

Потом сказала:

— Я не готова простить тебя.

— Я не прошу.

Это был первый честный ответ, который я услышала от него за много лет.

Тем временем Эмил пытался вернуть контроль. Он приехал к дому, но охрана не пропустила его. Он кричал в телефон, требовал открыть ворота, обвинял меня в краже и обещал всем, что я пожалею.

Я слушала его голос через запись с домофона.

— Ана, ты не понимаешь, с кем связалась! Я заберу всё через суд!

Оливия выключила звук.

— Он всё ещё думает, что может напугать вас.

— Пусть думает.

Через два дня следователь вызвал Эмила на допрос. Изабела пришла туда первой. Она передала переписку, где Эмил просил её убедить меня подписать бумаги. Затем нотариус подтвердил, что документ был принесён с уже подделанной подписью.

Эмила задержали не в наручниках перед камерами, а тихо, в коридоре следственного управления. Он позвонил мне один раз.

— Ты разрушила мою жизнь, — сказал он.

— Нет. Я просто перестала удерживать её на своих плечах.

Он молчал.

— Ана, я любил тебя.

— Возможно. Но любовь не требует, чтобы один человек исчез, пока второй считает себя хозяином.

Я завершила разговор.

Дом в Бояне вернулся мне через неделю. Когда я вошла внутрь, там пахло пылью, полировкой и увядшими розами. В спальне всё осталось почти так же, как в ту ночь.

Только свадебной фотографии не было.

Я нашла её на полу в гардеробной. Рамка треснула, стекло рассыпалось по ковру. Я подняла фотографию, посмотрела на улыбающуюся женщину и мужчину, которых больше не существовало, и не стала возвращать её на стену.

Пустое место над камином оказалось честнее любой подписи.

Через три недели я снова начала работать. Не из дома, где Эмил смеялся над моими баночками, а в новом небольшом помещении возле сада. Там стояли белые столы, стеклянные колбы, коробки с сушёной лавандой и старый чайник, который слишком громко щёлкал при кипении.

Я приходила первой.

Оливия приносила мне кофе без сахара.

Отец однажды привёз ящик яблок и оставил его у двери, не решившись войти. Я впустила его через десять минут.

Мы не говорили о прошлом каждый день. Иногда это было единственным способом начать настоящее.

В марте выпал первый поздний снег. Я стояла у окна лаборатории и смотрела, как белые хлопья ложатся на стекло. На столе лежал рисунок, который мне подарила маленькая дочь Оливии: дом с жёлтыми окнами и женщина, держащая за руку саму себя.

— Это ты? — спросила я.

— Нет, — ответила девочка. — Это женщина, которая больше никого не ждёт.

Я улыбнулась.

В тот вечер пришло сообщение от Эмила. Его адвокат писал, что он раскаивается и хочет встретиться после окончания дела.

Я прочитала письмо дважды.

Потом ответила:

— Я не буду встречаться. Береги себя и больше не связывайся со мной.

Без злости.

Без объяснений.

Просто граница, которую я наконец поставила сама.

Я сняла с шеи медальон в форме стеклянной капли и положила его рядом с первой пробной баночкой «Аурелии». Стекло поймало свет, и на стене появилась маленькая золотистая точка.

Когда-то я думала, что мой муж выгнал меня из дома.

Теперь я знала правду: он всего лишь открыл дверь, через которую я давно боялась выйти.

Медальон тихо звякнул о стекло.

И я больше не обернулась.