ЧАСТЬ 4

— Этот препарат уже ввели Кёртису час назад. Но в его карте его не было…

Доктор Моралес бросилась к стойке с лекарствами. Лена схватила меня за пальцы, стараясь не задеть иглы.

— Кёртис, держись.

Я слышал её будто из-под воды. Потолок расплывался, приборы пищали слишком быстро, а в груди рос тяжёлый камень.

Нора рванула к санитару.

— Кто дал вам назначение?

— Я получил его на посту.

— От кого?

Санитар посмотрел на Уоллеса.

Этого хватило.

Доктор Моралес выдернула трубку из пакета с раствором и приказала медсёстрам проверить каждую ампулу. В палату вбежали двое охранников больницы. Уоллес попытался пройти мимо них, но Лена встала перед ним.

— Вы никуда не уйдёте.

— Уберите руки.

— Это вы приказали избить моего брата?

Уоллес посмотрел на меня. В его взгляде не было раскаяния, только усталость человека, чей план начал рассыпаться.

— Я приказал его напугать.

Лена задохнулась.

— Напугать? Вы сломали ему три ребра.

— Роуэн вышел из-под контроля.

— А Малкольм?

Уоллес отвёл взгляд.

— Малкольм украл документы.

— Он украл лекарства? — спросила Нора.

— Он пытался вынести журнал.

— И поэтому умер?

Уоллес сжал челюсть.

— Я не приказывал его убивать.

Прайс медленно открыл книгу регистрации.

— Но вы приказали заменить страницу.

— Я защищал учреждение.

— Вы защищали сделку, — сказала доктор Моралес. — Ваш брат продавал препараты частным клиникам. А вы обеспечивали ему товар.

Уоллес ударил ладонью по стойке.

— Вы не знаете, о чём говорите!

— Зато я знаю, что в день смерти Малкольма вы лично забрали из архива три журнала, — ответил Прайс.

Уоллес повернулся к нему.

— Вы подписали ведомость.

Прайс поднял глаза.

— Я не подписывал.

— Подписывали. Рядом с моей подписью.

В палате стало тихо.

Прайс достал из коробки второй лист, сложенный вчетверо.

— Вот ведомость, которую вы принесли мне шесть лет назад. На ней ваша подпись. Но есть одна проблема: в тот день вы были в другой стране на похоронах матери.

Уоллес понял, что сказал лишнее.

Лена смотрела на него, не моргая.

— Значит, вы подделывали не только подписи заключённых.

— Я не один это делал, — сказал он.

— Кто ещё?

Он молчал.

Нора подняла ключ.

— Шкаф номер семнадцать ответит за вас.

Уоллес рванулся к ней. Охранник перехватил его за плечо, и ключ выскользнул из руки Норы, покатился по полу и остановился у моей кровати.

Я увидел его и вспомнил последнее, что сказал Малкольм перед смертью. Он не отдавал ключ Норе. Он попросил меня спрятать его, но я отказался, потому что боялся. Тогда Малкольм передал его Норе.

— Кёртис, — сказала Лена, — ты знаешь, что там?

Я собрал силы и прошептал:

— Камера хранения.

Нора кивнула.

— Малкольм сказал, что внутри лежит не только журнал.

Через час меня перевезли в закрытую палату. Доктор Моралес настояла, чтобы возле двери круглосуточно дежурили сотрудники больницы. Уоллеса увели не под вспышки камер и не под громкие объявления. Его вывели через служебный коридор, мимо тележек с бельём, где никто не аплодировал и не кричал.

Роуэна нашли в подсобном помещении тюрьмы. Он был избит охраной самого Уоллеса и согласился рассказать всё, когда понял, что начальник больше не сможет его прикрыть.

Роуэн признался: Уоллес обещал ему досрочное освобождение, если он заставит меня сказать, где карточка. Он не знал, что меня привезли в больницу живым только потому, что Нора нарушила приказ и позвонила дежурному врачу.

— Почему вы помогли мне? — спросил я, когда она пришла в палату.

Она долго держала руки на коленях.

— Потому что мой сын тоже сидит там. И потому что Малкольм перед смертью сказал: «Если Эшфорд заговорит, он спасёт не только себя».

— Я почти не заговорил.

— Но ты спрятал карточку.

Лена села рядом.

— А я чуть не поверила, что ты подписал бумаги.

Я посмотрел на неё.

— Ты всё равно приехала.

— Я приехала злиться. Потом увидела тебя и испугалась, что опоздала.

Мы помолчали. На её запястье всё ещё был мой кожаный браслет. Медная застёжка потемнела от времени.

— Забери его, — сказала она.

— Оставь.

— Это твоя вещь.

— Нет. Это напоминание, что ты не выбросила меня вместе со всем остальным.

Она отвернулась, чтобы я не увидел слёз.

Через два дня Нора и Прайс открыли шкаф номер семнадцать в присутствии представителей больницы и независимой комиссии. Внутри лежали коробки с накладными, поддельными журналами и маленький металлический контейнер.

В контейнере нашли письмо Малкольма.

Он написал его за несколько часов до смерти. Там были имена, даты, номера переводов и одна фраза, обведённая карандашом: «Кёртис не знает, что его используют как последнюю подпись».

Я прочитал копию письма в палате.

— Он хотел, чтобы я стал свидетелем, — сказал я.

— Нет, — ответила Лена. — Он хотел, чтобы ты остался жив.

Главным неожиданным поворотом стало имя, стоявшее в конце списка. Это был не брат Уоллеса и не начальник тюрьмы. Там значилась доктор Харпер — врач, подписавшая первичное заключение о смерти Малкольма.

Она не получала деньги.

Она была дочерью Малкольма.

Харпер призналась, что подписала ложное заключение, потому что Уоллес угрожал отправить её десятилетнего сына в систему опеки, если она начнёт расследование. Она знала, что отец оставил доказательства, но не знала, где именно.

Когда она пришла ко мне, я сначала не мог смотреть ей в глаза.

— Вы оставили его имя в подделанном заключении, — сказал я.

— Да.

— Он умер, думая, что никто не скажет правду.

— Он умер, зная, что я защищаю его внука.

— А меня?

Харпер заплакала.

— Я думала, вы виноваты. Уоллес показал мне вашу подпись. Я не знала, что она поддельная.

Лена хотела вывести её из палаты, но я остановил сестру.

— Оставь.

Харпер посмотрела на меня.

— Почему?

— Потому что Малкольм хотел, чтобы живые говорили. Даже если голос дрожит.

Она положила на стол последний документ. Это была настоящая ведомость, подписанная Уоллесом и его братом. В ней стояло количество украденных препаратов и дата моего избиения.

Рядом была приписка: «После Эшфорда уничтожить всё».

Мне стало холодно, хотя в палате было душно.

В итоге Уоллес потерял не только должность. Он потерял сделку, ради которой годами ломал чужие жизни: частную клинику закрыли, счета заморозили, а его брат сам передал документы, пытаясь спасти себя. Роуэн согласился дать показания и получил защиту от мести заключённых. Сын Норы вышел из тюрьмы не по милости Уоллеса, а потому что его дело пересмотрели после обнаружения поддельных журналов.

Прайс вышел на пенсию, но отказался от выплаты за молчание, которую ему предложили прежние владельцы клиники.

Нора каждый четверг приносила мне в палату чай с корицей. Она всегда ставила стакан на левую сторону тумбочки, потому что правая была занята лекарствами.

Я учился ходить заново. Потом учился спать без звона ключей за стеной. Некоторые ночи были хуже других. В темноте мне снова слышался скрип стула и голос Роуэна: «Где карточка?»

Лена сидела рядом, пока приступ не проходил.

— Ты можешь уехать, — сказал я ей однажды.

— Могу.

— Почему не уезжаешь?

Она поправила медный браслет на запястье.

— Потому что ты всё ещё мой брат, даже когда весь мир записывает тебя в чужие списки.

Через неделю мне принесли новую карточку пациента. На ней не было тюремного номера. Только имя: Кёртис Эшфорд.

Я долго смотрел на эти два слова.

Потом попросил медсестру дать мне ручку.

На обороте карточки я написал имя Малкольма Дина и дату его смерти. Не как подпись под чужой ложью. Как человека, которого должны были услышать.

Лена взяла карточку и прикрепила её к металлической доске возле моей кровати.

Медная застёжка её браслета щёлкнула, когда она сказала: