ЧАСТЬ 4 — Я вошла в комнату, где мафиозный босс умирал, но после моего замечания его заместитель перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Телефон выпал из руки Габриэля и ударился о паркет.

Женщина на том конце ещё что-то говорила, но связь оборвалась.

— Кто это был? — спросила я.

Габриэль не ответил.

Он смотрел на напёрсток, который я сжимала в ладони. Латунь потемнела от старых лет, а возле края виднелась та самая маленькая вмятина, оставленная маминым станком.

— Лидия, — сказал он. — Где ты его взяла?

— Он принадлежал моей матери.

— Как её звали?

— Марисоль Морено.

Габриэль закрыл глаза.

За дверью раздался шум. Люди Кармайна спорили, охрана звонила адвокатам, кто-то требовал вызвать частного врача, а кто-то уже пытался уничтожить записи с камер.

— Никто ничего не трогает! — крикнул Габриэль.

Его голос был слабым, но дом снова замолчал.

Через двадцать минут приехала адвокат Эвелин Прайс. Она вошла в библиотеку в мокром пальто, сняла перчатки и сразу увидела связанные руки Кармайна.

— Я не буду защищать человека, который пытался убить своего клиента, — сказала она.

— Вы ещё не знаете, что произошло, — возразил Кармайн.

— Знаю достаточно. Мне прислали копию записи.

Коул поднял голову.

— Эвелин, вы должны вызвать врача.

— Врач уже здесь. А следователи будут через семь минут.

Кармайн дёрнулся.

— Габриэль, ты не можешь отдать меня полиции после всего, что я для тебя сделал.

Габриэль посмотрел на него без злости.

— Именно поэтому я должен отдать тебя полиции.

Кармайн засмеялся, но смех быстро сорвался.

— Я держал эту семью на ногах. Я договаривался с людьми, которых ты даже не видел.

— И решил, что имеешь право выбрать день моей смерти?

— Я спасал дело.

— Нет. Ты спасал себя.

Пока полицейские входили в дом, Эвелин подключила телефон к телевизору в библиотеке. На экране снова появилась запись: Коул, пакет, бутылка, служебная дверь.

Потом включилась аудиозапись.

Голос Кармайна звучал глухо, но отчётливо:

— Сделай так, чтобы он сам подписал ампутацию. После этого все решат, что Габриэль больше не способен руководить. Я объявлю временное управление.

Коул на записи спросил:

— А если он умрёт?

— Тогда всё перейдёт ко мне быстрее.

Кармайн стоял у окна и слушал собственные слова.

Сначала он качал головой.

Потом перестал.

— Вы вырвали это из разговора, — сказал он.

Эвелин нажала на другую запись. Там был его голос, спокойный и деловой:

— Через месяц никто не вспомнит, как он ходил. Люди помнят только того, кто подписывает бумаги.

Кармайн взглянул на меня.

— Ты всё испортила.

Я почувствовала, как внутри поднимается старый страх, тот самый, с которым жила после смерти мамы. Но теперь он не управлял моим голосом.

— Нет, — ответила я. — Я просто сняла швы.

Полицейские увели Кармайна первым. Коул пошёл следом, бледный и согнутый. На пороге он остановился.

— Ты не понимаешь, во что ввязалась.

— Понимаю достаточно.

— Они не оставят тебя в покое.

— Кто «они»?

Коул сжал губы.

Тогда Эвелин достала из папки распечатку.

— Те, кто платил Кармайну. Мы уже знаем их имена.

Внизу списка стояла компания «Северный берег». Она владела фабрикой, где сорок лет работала моя мать.

Я почувствовала, как напёрсток впился в ладонь.

В кабинете Габриэля мы нашли мамины письма. Она не украла образцы, как утверждали на фабрике. Она сохранила их, потому что пыталась доказать: руководство знало о ядовитом закрепителе и годами скрывало болезни рабочих.

Последнее письмо было датировано за три дня до её смерти.

«Если со мной что-нибудь случится, передай образец человеку, который сможет заставить их отвечать».

Ниже стояло имя Габриэля Фальконе.

— Она собиралась обратиться ко мне? — спросил он.

— Видимо, не успела.

— Почему не сказала ты?

— Потому что я не знала.

Он долго смотрел на письмо.

— А женщина по телефону?

Эвелин проверила номер.

— Это Нора Вейл, бывшая химик фабрики. Она жила под другим именем. Именно она отправила Кармайну состав и копии документов, чтобы вывести его на чистую воду. Но не знала, что Кармайн начнёт действовать раньше.

Нора приехала на следующий день в маленькую больничную палату, где Габриэль уже мог сидеть. На ней был коричневый плащ, а в руках — коробка с образцами ткани.

— Ваша мать спасла десятки людей, — сказала она мне. — Просто никто не хотел это признавать.

— Почему вы позвонили именно в ту ночь?

— Потому что увидела запись с камер. И напёрсток.

— Напёрсток?

— На старой фотографии вашей матери он лежал рядом с катушками. Внутри него она спрятала микроскопический образец волокна. Мы узнали его по вмятине.

Я раскрыла ладонь.

Внутри напёрстка действительно обнаружился крошечный свёрток, который я никогда не замечала.

С его помощью лаборатория подтвердила состав вещества. Фабричный совет директоров отрицал всё до тех пор, пока прокуратура не показала документы, записи и список заболевших работников.

Кармайн и Коул признали вину через два месяца. Руководители фабрики предстали перед судом позже. Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне хватило того дня, когда они впервые произнесли имя моей матери без усмешки.

После выписки Габриэль отказался возвращаться к прежней жизни. Он передал законный бизнес независимому управляющему и начал финансировать клинику для бывших рабочих фабрики.

— Я не хочу, чтобы ты снова убирала чужую кровь, — сказал он.

— А что вы хотите?

— Чтобы ты училась.

Я поступила на вечерние курсы медицинской сестры. Днём работала в клинике, где пахло спиртом, чистым бельём и кофе из автомата. В шкафчике у меня лежал мамин напёрсток.

Каждую субботу я навещала Габриэля. Он ходил медленно, с перевязанным плечом, и сердился на физиотерапевта, который заставлял его поднимать руку.

— Вы всё ещё самый упрямый пациент в Нью-Йорке, — сказала я однажды.

— А ты всё ещё единственный человек, которому я это позволяю.

Весной моя племянница София нарисовала для меня картинку. На ней была женщина в белом халате, рядом — красное сердце, а внизу крупными буквами: «Тётя Лидия чинит людей».

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

Прошло восемь месяцев.

В первый снег мне пришло сообщение от Кармайна из тюрьмы.

«Ты могла бы работать на меня. У тебя талант. Дай мне второй шанс».

Я прочитала его на кухне новой маленькой квартиры. За окном дворник счищал снег с детской площадки, а София раскладывала цветные карандаши на полу.

Телефон снова завибрировал.

«Я знаю, где похоронена твоя мать. Я могу рассказать, что произошло в последние часы».

Раньше я бы ответила сразу. Раньше я бы спасала любого, кто обещал мне кусочек правды.

Я заблокировала номер.

Потом достала из шкафа напёрсток и поставила его на подоконник. Утренний свет прошёл сквозь маленькую вмятину, и на стене появился крошечный золотой полумесяц.

София подняла голову.

— Ты теперь тоже лечишь людей?

Я улыбнулась.

— Теперь я учусь не позволять им делать больно.

За окном падал снег. Тихо. Чисто.

А на подоконнике блестел мамин напёрсток.

Он больше ничего не скрывал.