ЧАСТЬ 4

— Фиби Харрелл? — спросил незнакомый женский голос.

Я стояла под навесом у ворот, пока дождь стучал по крыше, а за моей спиной Спенсер пытался спорить с охраной.

— Да.

— Меня зовут доктор Вера Ланская. Я заведую архивом клиники Святого Марка. Сегодня при разборе старых документов мы нашли аудиозапись, связанную с вашей матерью.

Я сжала фарфоровую ласточку так сильно, что острый край впился в ладонь.

— С моей матерью?

Отец резко поднял голову.

— Что они сказали?

Я прикрыла микрофон рукой.

— Нашли запись о маме.

Его лицо стало серым.

Спенсер воспользовался паузой и шагнул вперёд.

— Фиби, не слушай их. Мы можем решить всё между собой.

Я посмотрела на него.

— Мы уже решили.

— Ты не знаешь, что подписывает твой отец.

— Зато теперь знаю, что подписывал ты.

К воротам подъехали следователи. Один из них показал удостоверение и попросил Спенсера отойти от дома.

— Я адвоката вызову! — закричал он.

— Вызывайте, — спокойно ответил следователь.

Спенсер достал телефон. Позвонил своему адвокату. Потом ещё раз.

На третий звонок тот ответил.

— Артур, ты должен приехать немедленно.

Я слышала только голос Спенсера, но по тому, как он менялся, понимала ответы.

— Нет, я не подписывал поддельные бумаги.

Пауза.

— Ты не можешь отказаться от дела.

Ещё пауза.

— Что значит «не могу защищать клиента, если сам фигурирую в материалах»?

Спенсер медленно опустил руку.

Он впервые оказался один.

Следователь надел на него наручники не грубо, без театральности. Просто взял его за запястье и сказал:

— Спенсер Конвей, вы задержаны для проведения следственных действий.

Пейсли плакала у автомобиля.

— Я не знала, что он подделывал документы!

— Расскажете всё в отделе, — ответила следовательница.

Спенсер повернулся ко мне.

— Фиби, скажи им, что это ошибка.

Я услышала в его голосе старую интонацию. Ту, которой он пользовался, когда хотел, чтобы я пожалела его.

Раньше я бы бросилась спасать его.

Теперь только поправила отцовское пальто на плечах.

— Я больше не буду говорить за тебя.

Он отвернулся.

Через час мы сидели в машине отца. Внутри пахло кожей, мокрым асфальтом и мятными леденцами. Я смотрела на красные огни виллы и чувствовала не триумф, а усталость.

— Почему ты никогда не рассказывал мне о маминой записи? — спросила я.

Отец долго молчал.

— Потому что она просила меня не говорить.

— О чём?

— В день её смерти она узнала, что её деловой партнёр присваивал деньги. Она записала разговор, но запись исчезла. Я думал, что виноват один из сотрудников клиники. Потом появились документы, указывающие на меня. Я выглядел так, будто сам вывел деньги и довёл её до отчаяния.

— Поэтому ты отослал меня?

— Я боялся, что тот человек доберётся и до тебя. Я ошибся. Защищая тебя молчанием, я сделал тебя одинокой.

В клинике доктор Ланская встретила нас в архивной комнате. На столе стоял старый магнитофон, покрытый пылью.

Она нажала кнопку.

Сначала был слышен треск. Потом голос моей матери.

— Раймонд, если ты это слушаешь, значит, мне не удалось забрать документы. Не верь Льюису. Он подставляет тебя. И, пожалуйста, не позволяй Фиби думать, что я ушла от неё по своей воле.

Я закрыла рот ладонью.

Отец отвернулся к окну.

Запись продолжалась.

— Если с тобой что-то случится, скажи ей, что я любила её каждую минуту. Даже в ту ночь, когда мне пришлось уехать.

Магнитофон щёлкнул и остановился.

Я не плакала сразу. Сначала просто смотрела на неподвижные катушки. Потом внутри меня что-то надломилось, и я прижалась к отцу.

— Я думала, ты выбрал деньги вместо нас.

— Я каждый день выбирал тебя. Просто делал это неправильно.

Мы сидели в архиве до рассвета.

Следующие недели были похожи на длинную лестницу, по которой я спускалась в темноту, но каждый раз находила ещё одну ступень вверх. Следователи изъяли документы из виллы. Суд признал доверенности недействительными, а сделки — совершёнными с обманом. Деньги вернули в семейный фонд. Дом временно опечатали.

Спенсер пытался звонить из следственного изолятора.

Сначала он требовал.

Потом обвинял.

Потом говорил, что любит меня.

Я не отвечала.

Его адвокат прислал письмо, в котором просил меня «не усугублять положение мужа». Я вернула письмо без подписи.

Пейсли согласилась сотрудничать со следствием. Она рассказала, как Спенсер обещал ей новую жизнь, если она поможет перевести деньги через подставную фирму. Она не стала моей подругой. И я не хотела, чтобы стала. Но однажды она прислала короткое сообщение: «Простите, что смеялась над вами у двери».

Я долго смотрела на экран, а потом написала: «Я надеюсь, вы больше никому не позволите решать, кем вам быть».

Через месяц я переехала в небольшой дом на окраине города. Не в отцовский особняк. Мне нужен был дом, который не напоминал ни о браке, ни о долгах, ни о необходимости заслуживать чью-то любовь.

Я устроилась в мастерскую по реставрации старых книг. Мне нравилось возвращать форму страницам, которые люди считали безнадёжно испорченными.

По утрам я открывала окно, ставила чайник и прикрепляла фарфоровую ласточку к пробковой доске над столом. Она всё ещё была поцарапана, но держалась крепко.

Отец приходил по субботам. Иногда мы говорили о маме. Иногда спорили о пустяках. Иногда молчали, и это молчание больше не было наказанием.

Однажды в конце ноября выпал первый снег. Мой племянник Томас приехал со мной в мастерскую и нарисовал на листе дом, дерево и маленькую птицу над крышей.

— Это ты? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Это твоя ласточка. Она показывает дорогу домой.

Я улыбнулась.

— А где мой дом?

Он ткнул пальцем в рисунок.

— Там, где ты сама открываешь дверь.

В тот вечер пришло последнее сообщение от Спенсера. Он писал, что суд почти закончен, что ему тяжело, что он понял свои ошибки и хочет поговорить хотя бы пять минут.

Я прочитала его дважды.

Потом открыла окно. В мастерскую вошёл холодный воздух, пахнущий снегом и мокрой древесиной.

Я набрала ответ:

«Я желаю вам пройти через последствия своих решений. Но возвращаться в мою жизнь я не буду».

И поставила точку.

Не заблокировала его сразу. Просто положила телефон экраном вниз. Мне больше не нужно было доказывать, что я сильная.

Отец однажды спросил, почему я оставила ту фарфоровую ласточку, хотя она напоминает о самом тяжёлом вечере.

Я ответила:

— Потому что она напомнила мне, куда идти.

В ту ночь у виллы я думала, что потеряла всё. Муж, дом, имя, привычную жизнь.

Но я потеряла только то, что давно уже было ложью.

А настоящая жизнь началась с телефонного звонка, который я боялась сделать три года.