ЧАСТЬ 4 — Я потребовал не разлучать пятерых детей, но после моего ответа судья побледнела и перестала листать бумаги

ЧАСТЬ 4

Я выхватил телефон у Лоры, но она уже отключилась.

— Кто звонил? — спросил я.

— Архивариус из больницы. Письмо нашли в запечатанном пакете Мэй.

— Где оно?

— Его везут сюда.

Госпожа Рид вскочила так резко, что стул ударился о стену.

— Это недопустимо. Нельзя принимать неподтверждённые материалы во время слушания.

— Слушание уже закончено, — спокойно ответила судья Миллер. — Я вынесла временное решение.

— Вы передали пятерых детей человеку, который скрывал важные сведения о своей семье!

— Он не скрывал. Он не знал.

— Вы понятия не имеете, что происходит!

Судья посмотрела на неё поверх очков.

— Именно поэтому я назначаю полную проверку. Но проверка не будет поводом разлучать детей.

Лора быстро собрала документы.

— Итан, служба опеки может подать возражение уже сегодня.

— Тогда мы будем отвечать сегодня.

— Тебе понадобится временное жильё, медицинское заключение, справка с работы, свидетельства соседей.

— Я всё соберу.

— И ещё одно. Тебе нельзя обещать детям, что всё будет навсегда.

Я посмотрел на Ноа, который теперь стоял рядом с Мией и держал за руки близнецов.

— Я могу обещать, что не исчезну завтра.

Через час мы вышли из суда. Пятеро детей двигались вокруг меня плотным кольцом. Эми сидела у меня на руках, пахла детским мылом и тёплой кашей. Ноа шёл рядом и то и дело проверял, все ли остальные на месте.

У машины представитель службы опеки остановила меня.

— Мистер Картер, временное решение действует до повторного заседания. Если проверка выявит хоть одну серьёзную проблему, детей заберут.

— Я понимаю.

— Вы всё ещё можете отказаться.

Я открыл дверцу и закрепил первое кресло.

— Я уже однажды позволил взрослым сказать, что разлука бывает временной. Больше не позволю.

Дома дети стояли в мастерской и молчали.

Я снял с верстака металлические стружки, убрал инструменты в запертый шкаф и включил свет. На стене висела старая фотография пустого помещения, сделанная до ремонта. Теперь там стояли кровати, пять маленьких полотенец и коробка с карандашами.

— Где мы будем спать? — спросила Мия.

— Все вместе, если захотите.

— А если ночью кто-то уйдёт?

— Я услышу.

— А если ты уйдёшь?

Я присел перед ней.

— Я буду в комнате напротив.

Ноа долго смотрел на меня.

— Ты правда наш дядя?

Я кивнул.

— Да.

— Ты знал маму?

— Когда она была маленькой. Я не успел узнать её взрослой.

Он подумал и спросил:

— Она говорила о тебе?

Я не стал лгать.

— Она пыталась меня найти.

Ноа отвернулся, и его плечи задрожали. Я хотел обнять его, но не тронул, пока он сам не шагнул ко мне.

В тот вечер мы ели макароны из глубоких мисок. Сэм уронил вилку. Лили засмеялась. Эми размазала соус по столу. Я впервые за много лет не включил музыку в мастерской, потому что хотел слышать каждый звук.

На следующий день приехал следователь.

Потом врач.

Потом инспектор по пожарной безопасности.

Потом соседка миссис Уолш принесла пять одеял и сказала, что будет свидетельствовать, если потребуется.

Проверка шла десять дней.

На одиннадцатый день госпожа Рид позвонила мне сама.

— Нам нужно обсудить соглашение, — сказала она.

— Какое?

— Вы добровольно отказываетесь от временной опеки и признаёте, что не справились. Взамен служба не будет оспаривать ваше право на встречи с детьми.

Я посмотрел на Ноа. Он сидел за столом и рисовал пять фигур, соединённых одной длинной линией.

— Нет.

— Мистер Картер, не усложняйте ситуацию.

— Вы хотите разлучить их.

— Мы хотим снизить риск.

— Для кого?

Она замолчала.

— Вы не представляете, сколько сил это потребует.

— Представляю.

— Вы потеряете работу.

— Уже потерял два заказа.

— Личную жизнь.

Я посмотрел на пятерых детей.

— Её у меня и так не было.

Через два дня состоялось повторное заседание. В зале присутствовали судья, представители службы опеки, Лора, миссис Хейл и я. На столе лежало письмо Мэй.

Судья спросила:

— Мистер Картер, вы готовы его услышать?

Я кивнул.

Лора открыла конверт и включила запись, которую больница сделала перед вскрытием личных вещей. Голос Мэй был тихим, усталым, но живым.

«Итан, если ты это слышишь, значит, я не успела прийти. Я не знаю, простишь ли ты меня. Я узнала тебя по имени в старой базе, но боялась, что ты возненавидишь меня за то, что я не искала раньше. Я хотела сказать, что помнила тот коридор. Помнила, как ты держал меня за руку, когда нас увозили».

Я опустил голову.

«Если со мной что-то случится, прошу только об одном. Не отдавайте детей по одному. Ноа будет делать вид, что ему не страшно. Мия будет молчать, когда ей больно. Сэм и Лили не заснут порознь. А Эми не помнит ничего, кроме их голосов. Если Итан найдёт их, скажите ему: я не просила его стать отцом. Я просила его не дать им потерять друг друга».

Запись закончилась.

В зале никто не двигался.

Госпожа Рид смотрела в стол.

Судья сняла очки.

— Мистер Картер, что вы хотите сказать?

Я встал.

— Я не могу вернуть Мэй. Не могу исправить годы, когда мы были порознь. Но я могу сделать так, чтобы её дети не выросли с вопросом, почему никто не удержал их за руки.

Лора положила перед судьёй отчёт проверки.

Все специалисты рекомендовали сохранить совместное проживание. У детей улучшился сон, снизилась тревожность, они начали есть без страха, что кто-то заберёт тарелку раньше остальных.

Судья Миллер вынесла решение о постоянной опеке.

Госпожа Рид не спорила.

После заседания я вышел в коридор, где всё началось. На скамье сидели пятеро детей. Ноа держал в руках мой медный свисток.

— Он больше не свистит, — сказал он.

— Его нужно почистить.

— Можно мне?

— Можно.

Он осторожно протёр свисток краем рукава. Потом поднёс к губам и дунул.

Звук вышел хриплым и коротким.

Я услышал его и вдруг понял, что это был тот самый звук из моего детства. Я сам однажды дул в этот свисток, стоя возле автобуса, пока Томас, Эйприл, Джош и Мэй исчезали за дверью.

Теперь он звучал в другом коридоре.

И никто никуда не уходил.

Через три месяца мастерская стала официальным семейным домом. Я продал большой станок и устроился преподавать работу с деревом в вечерней школе. Днём я отвозил детей в садик и школу, чинил сломанные игрушки и учился заплетать волосы Лили, хотя первые две недели она ходила с косами, похожими на птичьи гнёзда.

Мы не стали идеальной семьёй.

Сэм часто просыпался от кошмаров.

Мия прятала печенье под подушку.

Ноа проверял замки по три раза.

А Эми каждый вечер приносила мне одну и ту же деревянную ложку, потому что решила, будто это ключ от моей комнаты.

Я оставлял дверь открытой.

Однажды в ноябре пошёл первый снег. Дети выбежали на крыльцо в разных шапках и ботинках. Я стоял у двери, считая их: один, два, три, четыре, пять.

Ноа поднял голову.

— Дядя Итан, а если мама нас видит?

Я присел рядом.

— Думаю, видит.

— Она бы обрадовалась?

— Очень.

— А тебе больше не страшно?

Я посмотрел на белый двор, на пять пар следов и на медный свисток, который теперь висел на крючке у входа.

— Иногда страшно.

— Тогда почему ты не уходишь?

Я улыбнулся.

— Потому что страх не всегда говорит правду.

Через неделю пришло письмо от госпожи Рид. Она сообщала, что служба завершила дело и больше не будет добиваться пересмотра опеки. Внизу была приписка: «Если вы когда-нибудь захотите вернуть прежнюю жизнь, обратитесь к нам».

Я прочитал её дважды.

Потом убрал письмо в ящик с квитанциями.

Не порвал. Не ответил.

Мне больше не нужно было доказывать, что я выбрал правильно.

В тот вечер Ноа принёс рисунок. На нём были шесть фигур: пятеро детей и высокий человек с маленьким медным кружком у сердца.

— Это ты, — сказал он.

— Я понял.

— А кружок — чтобы ты нас слышал.

Я прикрепил рисунок к стене над рабочим столом.

Позже, когда все уснули, я вышел в мастерскую. На полках стояли пять кружек, пять зубных щёток и пять пар маленьких перчаток. У двери висел медный свисток.

Я снял его с крючка и поднёс к ладони.

Когда-то этот звук означал, что кто-то уезжает.

Теперь он означал, что все дома.

Я тихо дунул в свисток.

И из детской сразу донёсся сонный голос Ноа:

— Мы здесь.

Я закрыл глаза.

— Я знаю.

Свисток больше не звал никого обратно.