ЧАСТЬ 4

Но голос на другом конце уже называл её своей.

Я не ответила сразу.

В зале все смотрели на меня.

Пристав держал Итана за локоть. Ванесса плакала, размазывая тушь по щекам. Брук повторяла, что у неё есть право на адвоката.

А голос в телефоне ждал.

— Кто вы? — спросила я.

— Вам лучше не задавать лишних вопросов.

— Вы сказали «увидеть свою дочь». Моя дочь ещё не родилась.

На том конце повисла пауза.

Короткая.

Но достаточная.

— Вы прекрасно поняли, о чём я.

Я передала телефон Майе. Она включила громкую связь и одновременно кивнула приставу.

Эвелин уже говорила с прокурором, стоя у окна.

— Не езжайте туда, — сказала Майя. — Мы найдём его по номеру.

— Если вы вызовете полицию, девочка пострадает.

Мой желудок сжался.

— Моя дочь находится у вас?

— Пока нет. Но это быстро изменится, если вы будете упрямиться.

Связь оборвалась.

В зале стало холодно, хотя отопление работало на полную мощность.

Эвелин подошла ко мне.

— Натали, посмотри на меня. Они пытаются вернуть контроль страхом.

— А если это не попытка?

— Тогда мы всё равно не позволим им приблизиться к тебе.

Майя уже набирала номер следователя. Приставы вывели Итана через боковую дверь, но перед самым выходом он обернулся.

— Натали, ты не понимаешь, во что ввязалась.

— Нет, Итан. Это ты не понял, кого пытался уничтожить.

Он впервые отвёл взгляд.

Через сорок минут следователи нашли владельца номера. Это был Оуэн Рид, бывший сотрудник охранной фирмы, которую Итан нанимал для слежки за мной. Он не похищал ребёнка. Он получил от Итана список фраз и должен был напугать меня настолько, чтобы я подписала соглашение о передаче опеки.

Но на его телефоне обнаружились другие сообщения.

Итан писал: «Если она не подпишет, переходи к плану с роддомом».

Я перечитала эту строку дважды.

Потом положила телефон на стол.

— Он собирался забрать ребёнка сразу после родов.

Эвелин закрыла глаза.

— Я не позволю ему этого.

На следующий день я услышала собственный голос со стороны.

Следователь включил запись в отдельной комнате прокуратуры. Там было тесно, пахло бумагой и горьким кофе. Дэниел сидел напротив, сжимая в руках пластиковый стакан.

Из динамика прозвучало:

— После удара она сама будет выглядеть истеричной.

Я вздрогнула.

Это говорил Итан.

Мой муж.

Человек, который когда-то укрывал меня от дождя одним зонтом, теперь спокойно обсуждал, как превратить мою боль в доказательство безумия.

Запись продолжилась.

— Беременность всё спишет.

Дэниел отвернулся.

— Я каждый день слышу это в голове, — сказал он. — Поэтому пришёл.

— Почему не раньше? — спросила я.

— Я боялся.

— Я тоже.

Он поднял глаза.

— Но вы всё равно пришли в суд.

— Потому что больше некому было за меня стоять.

— Теперь есть кому, — сказала Эвелин из-за двери.

Я обернулась.

Она держала в руках мою старую детскую вещь — маленькую жёлтую заколку в форме скрипичного ключа. Я носила её в начальной школе и потеряла в день, когда Эвелин впервые пришла на родительское собрание после долгого отсутствия.

— Я нашла её в коробке с твоими документами, — сказала она. — Ты всегда злилась, что я хранила слишком много вещей.

— Я злилась не из-за вещей.

Она кивнула.

— Я знаю.

Мы стояли молча.

Эвелин была моей матерью, но это слово никогда не означало простую историю. Она родила меня в девятнадцать лет, когда её собственная мать убедила её отдать ребёнка дальним родственникам. Через три года Эвелин забрала меня обратно, но из-за угроз со стороны моего биологического отца скрывала документы и фамилию. Она построила карьеру, чтобы однажды я была защищена не её именем, а законом.

Когда мне исполнилось восемнадцать, она рассказала правду.

Я назвала её мамой не сразу.

Но потом уже никогда не переставала.

Итан знал эту историю. Я рассказывала ему всё в первую неделю знакомства.

Он просто решил, что знает обо мне достаточно, чтобы использовать мою уязвимость.

Через два месяца после слушания суд запретил Итану приближаться ко мне, моему дому и роддому. Ему предъявили обвинения в подделке документов, сговоре и попытке принуждения. Ванесса заключила соглашение со следствием и признала, что именно она предложила инсценировать нападение. Брук продолжала утверждать, что «просто хотела поговорить», пока запись её голоса не уничтожила эту версию.

Компания осталась за мной.

Но я не вернулась в прежний кабинет.

Я сняла небольшое помещение над книжным магазином в другом районе и перевела туда отдел, который действительно помогал сотрудникам, а не обслуживал амбиции Итана.

В день открытия шёл первый снег.

Я стояла у окна, держала кружку с корицей и смотрела, как белые хлопья оседают на вывеске.

Моя дочь родилась через три недели после этого.

Я назвала её Еленой.

Мама плакала, когда услышала имя.

— Ты уверена? — спросила она.

— Да. Я хочу, чтобы она росла, зная: её имя означает не страх, а защиту.

Елена была маленькой, сердитой и удивительно громкой. Она засыпала только под шум стиральной машины и хватала меня за палец так крепко, будто уже знала цену обещаниям.

Через семь месяцев я получила письмо от Итана.

Он писал, что изменился.

Что Ванесса его предала.

Что он скучает по дому и хочет увидеть дочь.

В конце было всего одно предложение: «Мы ведь можем начать сначала».

Я прочитала письмо на кухне, пока Елена рисовала рядом мелками.

На рисунке были три фигуры: я, мама и маленькая девочка с огромными жёлтыми волосами. Над нами висело солнце, нарисованное слишком низко, прямо над крышей.

Телефон снова зазвонил.

Номер Итана.

Я не взяла трубку.

Он позвонил ещё раз.

Потом прислал сообщение: «Я знаю, что ты читаешь. Просто дай мне пять минут».

Я написала ему один ответ:

«Моя дочь не нуждается в человеке, который однажды планировал отнять её у меня. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

И заблокировала номер.

В тот вечер мама пришла ко мне с коробкой старых вещей. Елена уже спала в своей комнате, прижав к щеке плюшевого зайца.

— Тут кое-что для тебя, — сказала Эвелин.

На дне лежала та самая жёлтая заколка в форме скрипичного ключа.

Я прикрепила её к рамке с фотографией Елены.