Меня отправили ухаживать за самым опасным человеком Нью-Йорка, но после одной находки его охранник перестал улыбаться

Завтракная тарелка разбилась о стену за секунду до того, как я вошла в спальню Виктора Хейла.

Кофе стекал по кремовым обоям, а самый опасный человек Нью-Йорка указывал на дверь и требовал, чтобы его двенадцатая медсестра немедленно исчезла.

Я восемнадцать лет работала в реанимации и видела людей, которые умирали у меня на глазах. Но в доме Виктора Хейла продержалась всего девяносто одну минуту.

— Вы следующая, кто сбежит? — спросил он, не отрывая взгляда от моих белых туфель.

На его тумбочке дрожал стакан с водой. Под простынёй темнела повязка на животе.

— Если повязка промокла, мне нужно её осмотреть, — сказала я.

— Мне нужно, чтобы вы вышли.

— Это тоже можно устроить. Сначала я проверю шов.

Он резко схватил край подушки, но бросать её не стал. Только усмехнулся.

Агентство предупредило меня: Виктор отказывался от лекарств, угрожал врачам и довёл до нервного срыва бывшую военную медсестру. За этот адрес платили втрое больше обычного.

Я согласилась из-за счёта за лекарства моей матери. Её сердце слабело, а цена каждой упаковки росла быстрее моей зарплаты.

Перед поездкой я спрятала в карман маленький латунный ключ с красной эмалью на головке. Мать носила его на шнурке двадцать четыре года и никогда не объясняла, от какой двери он остался. На металле едва виднелись буквы «Х. М.»

Я всегда думала, что это случайная царапина.

В доме Виктора пахло воском, дорогим табаком и больничным спиртом. Охранник у лестницы не сводил с меня глаз, а старые часы в холле отбивали каждую четверть часа.

Когда я всё-таки сняла повязку, стало ясно: рана расходилась.

— В карте это указано как раздражение кожи, — сказала я.

— Значит, врачи ошиблись.

— Врачи написали меньше, чем увидели.

Он поморщился, но позволил обработать шов. Потом признался, что не принимает обезболивающее: от него мысли становились мутными.

Я позвонила его хирургу и потребовала изменить дозу.

— Вы всегда разговариваете с врачами таким тоном? — спросил Виктор.

— Только когда они оставляют пациента в боли, чтобы не тратить время на объяснения.

Он долго смотрел на меня.

В его лице впервые исчезла злость. Осталась усталость.

— Почему вы взяли эту работу?

— У моей матери сердечная недостаточность.

— Как её зовут?

— Это не имеет отношения к вашему лечению.

На следующее утро я пришла на пятнадцать минут раньше. Виктор был бледнее обычного и путал день недели. В ночном журнале стояла отметка: «Пациент снова отказался от лекарства».

Но почти пустой пакет с раствором висел у его кровати.

Я проследила взглядом за трубкой. Возле входного отверстия блестела маленькая капля. На прозрачном пластике виднелся прокол, тонкий, как след иглы.

Я пережать трубку успела до того, как Виктор схватил меня за запястье.

— Не вызывайте больницу, — прошептал он.

— Вас пытались отравить.

— Здесь никто не посмеет.

— Уже посмел.

Его пальцы ослабли. Давление падало прямо на моих глазах.

Я задавала ему простые вопросы, чтобы он не потерял сознание: имя матери, цвет двери её пекарни, любимую начинку.

— Как называлась пекарня? — спросила я.

— «Хейл и Моретти».

У меня перехватило дыхание.

Мой отец погиб двадцать четыре года назад при пожаре в пекарне с красной дверью. Мать запрещала мне даже произносить её название.

Виктор открыл глаза и посмотрел на латунный ключ, выглядывавший из моего кармана.

— Откуда он у вас? — выдохнул он.

В этот момент в коридоре щёлкнул замок, и охранник распахнул дверь, держа в руке тонкую папку, о которой никто не должен был знать…

ЧАСТЬ 2

Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Томас Рид, начальник охраны Виктора. В его руке была коричневая папка, перетянутая бечёвкой.

Он остановился, увидев пережатую трубку.

— Что здесь произошло?

— Позвоните в службу спасения, — сказала я.

— Виктор запретил больницу.

— А я не спрашивала разрешения у человека, который сейчас теряет сознание.

Виктор попытался поднять руку.

— Томас… никому…

— Вы слышали, — перебил охранник.

— Я слышал только, как ваша медсестра обвиняет весь дом, — ответил Томас.

Его большой палец медленно провёл по краю папки. На коже осталась тёмная полоса от старого клея.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается холод. Накануне ночью именно Томас расписался в журнале, что проверял лекарства.

— Где пакет находился после полуночи? — спросила я.

— На стойке.

— Кто имел доступ?

— Все сотрудники.

— Тогда почему вы так уверенно смотрите на меня?

Он ничего не ответил.

Через десять минут приехал врач из частной клиники. Я передала ему пакет, шприц и фотографию прокола, которую успела сделать телефоном. Виктора увезли в закрытую медицинскую комнату на первом этаже, а меня оставили в спальне под присмотром двух охранников.

За окном шёл мокрый снег. Он прилипал к чёрным веткам, и от этого сад казался выжженным.

— Вы понимаете, кого обвиняете? — спросил Томас.

— Пока я обвиняю только неизвестного человека.

— В этом доме неизвестных нет.

— Тогда вам будет легко найти виновного.

Он шагнул ближе.

— Уезжайте, Меган.

— Не могу. Пациент ещё жив.

— Это не обычный пациент.

— Для меня все пациенты одинаково нуждаются в помощи.

Томас сжал челюсть. На его правой манжете я заметила влажное пятно, пахнущее горьким миндалём. Такой же запах остался возле отверстия пакета.

В три часа дня Виктор пришёл в себя. Он лежал на узкой койке, а рядом работал старый вентилятор, щёлкавший на каждом обороте.

— Вы нашли что-то ещё? — спросил он.

— Я нашла ваш старый снимок за аптечным шкафом.

— Какой снимок?

Я достала фотографию, которую обнаружила утром, когда искала запасные бинты. На ней стояли трое у пекарни с красной дверью: молодой мужчина, женщина и мальчик лет пяти. На обороте была написана дата и имя: «Даниэль Моретти».

Мой отец.

Но рядом с ним стоял не Виктор. Рядом стоял Томас Рид, только моложе на двадцать лет.

— Почему ваш охранник был рядом с моим отцом? — спросила я.

Виктор закрыл глаза.

— Потому что он не просто охранял мою семью.

— Тогда кто он?

— Человек, который знает, почему погиб твой отец.

Я отступила на шаг.

— Вы знали, кто мой отец?

Виктор посмотрел на меня так, будто боялся не моего гнева, а собственного ответа.

— Я знал, что у Даниэля была дочь. Но не знал, что это ты.

В коридоре резко зазвонил телефон. Томас ответил, послушал и побледнел.

— Что случилось? — спросил Виктор.

Томас медленно положил трубку.

— Ваша мать проснулась. И сказала, что человек, которого она считала погибшим двадцать четыре года назад, только что вошёл в её дом…

ЧАСТЬ 3

Томас не успел договорить, потому что Виктор сорвал с себя датчики и попытался встать. Ноги его подломились, и я удержала его за плечи.

— Вы не пойдёте туда один, — сказала я.

— Это моя мать.

— А моя тоже.

Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые не осталось ни власти, ни угрозы.

— Меган, ты моя сестра.

Вентилятор щёлкнул. За окном ударил дождь.

Я услышала эти слова, но не сразу поняла их смысл.

— Повторите.

— Даниэль Моретти был моим отцом. И твоим.

Томас отвернулся к окну. Я заметила, как задрожала его рука.

Виктор попросил принести папку. Ту самую, которую Томас держал у двери. Бечёвку разрезали ножницами, и на кровать легли старые бумаги: свидетельство о рождении Виктора, письма Даниэля к моей матери Елене, газетная вырезка о пожаре и фотография из пекарни.

— Почему мать скрывала меня от отца? — спросила я.

— Она не скрывала. Даниэль собирался забрать тебя и Елену после того, как разорвёт отношения с моим отчимом Карло Моретти. Но в ночь пожара Карло поджёг пекарню.

— Зачем?

— Из-за денег и власти. Даниэль нашёл записи о незаконных поставках. Он хотел передать их следователю.

Я провела пальцем по обгоревшему краю вырезки.

— А вы?

— Мне было пять лет. Меня вывели через заднюю дверь. Тебя и твою мать Карло объявил погибшими, но Елена успела скрыться.

— Откуда вы знаете, что я его дочь?

Виктор достал из папки конверт с результатами генетической экспертизы.

— Я искал тебя семь лет. Когда увидел ключ на твоей цепочке, понял, что Елена всё-таки сохранила его. Это был ключ от боковой двери пекарни.

— Вы сделали проверку без моего согласия?

— После того как узнал твоё имя, попросил врача сравнить образец, который ты оставила на стакане. Я не горжусь этим. Но результат подтвердил: мы родные брат и сестра.

Я посмотрела на лист. Девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента.

Слова расплылись перед глазами.

— Значит, вы знали обо мне и всё равно пустили меня в этот дом, где вас убивают?

— Я не знал, кто нападёт. Но подозревал Карло.

Томас резко обернулся.

— Виктор, не называйте его имя.

— Почему? Ты всё ещё ему служишь?

— Я служил твоему отцу. Потом пытался защитить тебя.

— Ты подписал ночной журнал, — сказала я.

Томас опустил голову.

— Меня заставили. Карло держит мою дочь в заложниках.

В этот момент мой телефон зазвонил. На экране было имя матери.

— Меган, — прошептала Елена, — не приезжай домой. Он здесь. Карло сказал, что если Виктор не подпишет передачу компании, он сожжёт всё снова.

В трубке раздался мужской голос.

— Привези Виктора к старой пекарне до полуночи, — сказал Карло. — Иначе твоя мать узнает, что огонь может вернуться.

Связь оборвалась.

Виктор сжал пальцы на краю кровати.

— Теперь он уверен, что контролирует нас.

Я посмотрела на фотографию, на проколотый пакет и на запись разговора, которую телефон успел сохранить автоматически.

— Нет, — сказала я. — Теперь он сам только что объяснил, зачем ему нужна твоя подпись.

Но за дверью уже послышались шаги. И среди них был звук, которого я боялась больше всего: щелчок взводимого оружия…