ЧАСТЬ 4

…а в телефоне, который уже звонил у меня в руке.

Я посмотрела на экран.

Звонил Дэниел.

— Не отвечай, — сказал Габриэль.

— Если он думает, что у него преимущество, мне нужно, чтобы он продолжал так думать.

Я нажала на кнопку ответа.

— Эмма? — голос брата дрожал. — Где ты?

— Дома.

— У Морретти?

— Да.

Он выдохнул с облегчением, и от этого мне стало больнее. Раньше я знала этот выдох. Так он вздыхал, когда я возвращалась поздно и он делал вид, что не волновался.

Теперь в нём слышалась не забота.

Расчёт.

— Слушай меня внимательно, — сказал Дэниел. — Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко.

— Где Софи?

— Она цела.

— Я спросила, где она.

— На старом причале. Но если Габриэль вызовет полицию, она исчезнет.

Габриэль протянул руку, но я отступила.

— Что тебе нужно?

— Папка. Все документы из хранилища. И чтобы Морретти подписал отказ от претензий к Ванессе.

— Ты украл у меня пекарню ради этого?

На линии повисла тишина.

— Я хотел спасти нас.

— От чего?

— От нищеты.

Я закрыла глаза.

В моей памяти всплыл кухонный подоконник, chipped coffee mug, его усталые пальцы, газета возле раковины. Он стоял рядом и говорил, что мне нужен один шанс.

Он не дал мне шанс.

Он продал мой страх тому, кто предложил больше.

— Ты всегда была слишком гордой, — сказал Дэниел. — Я просто сделал то, что было необходимо.

Габриэль включил громкую связь.

— Дэниел, — произнёс он. — Если ты тронешь мою дочь, тебе не поможет ни один адвокат.

Брат рассмеялся.

— Вы думаете, я оставил ей выбор? Она сидит в машине и ждёт. Приезжайте через двадцать минут.

Связь оборвалась.

Сразу после этого телефон Габриэля зазвонил снова. На этот раз звонил его адвокат, Михаил Орлов.

— У меня плохие новости, — сказал он, когда Габриэль ответил. — Ванесса подала заявление, что ты удерживаешь её незаконно и угрожаешь ей.

— Где она?

— Уже в здании окружной прокуратуры. И ещё кое-что. Дэниел отправил им копию договора, по которому Эмма якобы передала ему бизнес добровольно.

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Но у нас есть запись, — сказала я.

— Запись есть. Однако нам нужно, чтобы оригинал был признан доказательством, а не монтажом.

— Тогда заберите его.

— Я пытаюсь. Но мне нужно ваше письменное заявление и ваша личная явка.

Габриэль посмотрел на меня.

— Мы едем к причалу.

— Нет, — сказал Михаил. — Сначала в участок.

— Моя дочь у преступника.

— А если вы поедете один, он получит именно то, чего хочет.

Габриэль сжал телефон так сильно, что побелели пальцы.

Я увидела в его лице прежнего хозяина дома — человека, который привык заставлять двери открываться. Но сейчас перед ним была дверь, которую нельзя было выбить силой.

— Я поеду, — сказала я.

— Эмма, — резко произнёс Габриэль.

— Он поверит мне. Тебе — нет.

— Я не позволю тебе рисковать.

— Ты уже позволил мне попасть в это, когда решил, что я подозреваемая. Теперь позволь мне самой выбрать, как из этого выйти.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Потом кивнул.

Через сорок минут мы стояли в комнате для допросов окружного участка. На столе лежал ноутбук с записью, мои документы и копия договора. В углу жужжала старая лампа, а на стекле окна дрожали капли дождя.

Дэниел сидел напротив меня.

Он был без пальто, с мокрыми волосами и красными глазами. Выглядел так, будто не спал несколько суток.

Рядом с ним стояла Ванесса. На ней уже не было дорогого платья. Только чёрный свитер и наручники.

Она избегала моего взгляда.

— Где Софи? — спросила я.

— В безопасном месте, — ответил Дэниел.

— Ты отвёз её на причал?

— Я сказал, что она там.

— Ты всегда врёшь, когда хочешь, чтобы я испугалась?

Его лицо дёрнулось.

Следователь положил на стол распечатку телефонных данных.

— Девочка находится у вашего водителя, господин Брукс. Он привёл её в участок двадцать минут назад.

Дэниел резко повернулся к Ванессе.

— Ты сказала, что всё под контролем.

Ванесса закрыла глаза.

— Я не знала, что он будет звонить ей.

— Ты сказала, что он подпишет.

— А ты сказал, что она ничего не узнает!

Их голоса столкнулись в маленькой комнате.

Я сидела неподвижно.

Самое страшное было слышать не признание.

Самое страшное — услышать, как они обсуждали мою жизнь, будто речь шла о поставке муки.

Следователь нажал кнопку на ноутбуке.

В комнате зазвучала запись.

Голос Дэниела, его лёгкий смех, его фраза: «Она мне верит».

Он услышал себя со стороны.

И впервые перестал смотреть на меня.

— Вы можете выключить, — прошептал он.

— Нет, — сказала я. — Пусть дослушаешь.

На записи Ванесса спрашивала, жалко ли ему меня.

Дэниел отвечал:

— Жалость не оплачивает счета.

Он побледнел.

Габриэль стоял за стеклом наблюдательной комнаты и видел всё. Рядом с ним был Михаил и два следователя.

Когда запись закончилась, Дэниел поднял глаза.

— Эмма, я могу всё вернуть.

— Нет.

— Я был загнан в угол.

— Ты поставил меня в угол.

— Я твой брат.

— Именно поэтому я так долго не хотела видеть правду.

Следователь забрал документы, а Ваннесу увели первой. Дэниел остался сидеть, глядя на пустое место перед собой.

В тот же вечер Софи нашлась в соседней комнате. Она бросилась ко мне и обняла за талию.

— Я знала, что ты придёшь.

— Откуда?

— Ты всегда приходишь, когда обещаешь.

Габриэль стоял у двери.

Софи протянула к нему руку.

Он подошёл, опустился на колени и прижал её к себе. Его лицо уткнулось в её волосы.

Я отвернулась.

Не потому что хотела скрыть слёзы.

Потому что впервые поняла: этот человек, которого все боялись, больше всего боялся потерять дочь.

Через несколько дней Ваннесу и Дэниела обвинили в мошенничестве, подделке документов и сговоре. Суд назначил им наказание позже, но мне уже не хотелось присутствовать при каждом заседании.

Я вернула права на пекарню через три месяца.

Но не вернулась в старое помещение.

Я продала оборудование, закрыла долги и открыла маленькую кухню в городке на севере штата. Там не было мраморных лестниц, вооружённой охраны и людей, которые понижали голос при одном имени.

Там была деревянная вывеска, три окна и запах свежего хлеба.

Габриэль помог мне только один раз — оплатил перевозку печей, а потом заставил адвоката оформить это как беспроцентный заём.

— Я не хочу быть вам обязанной, — сказала я.

— Тогда верните деньги.

— Верну.

— Я знаю.

Он приезжал по субботам с Софи.

Софи рисовала на муке пальцами солнца и домики. Иногда она оставляла на кухонном столе рисунок, где у всех были слишком большие головы и слишком маленькие ноги.

Однажды она нарисовала четырёх человек: себя, меня, отца и деревянную лошадку.

— А где мама? — спросила я.

Софи подумала и добавила в угол маленькое зелёное пятно.

— Она здесь, — сказала девочка. — Просто далеко.

Габриэль ничего не ответил.

Я тоже.

Зимой, спустя восемь месяцев, выпал первый снег. Я стояла у печи и вытаскивала яблочные пироги, когда на стойку упал конверт.

Его принёс почтальон.

На обороте стояло имя Дэниела.

Я открыла письмо не сразу.

«Эмма, я знаю, что не заслуживаю ответа. Но у меня теперь есть время подумать. Я продал машину и вернул часть денег. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить…»

Дальше я не прочитала.

Не потому что мне было всё равно.

Потому что мне наконец стало достаточно.

Я сложила письмо и убрала его в нижний ящик, рядом с неоплаченными старыми счетами. Не для того, чтобы хранить надежду. Просто прошлое больше не имело права лежать на виду.

Вечером Софи помогала мне мыть чашки.

— Ты скучаешь по Нью-Йорку? — спросила она.

— Иногда.

— По папе?

— Он приезжает каждую субботу.

— Я не про это.

Я улыбнулась.

— По шуму. По большим окнам. По тому, как город не даёт тебе думать.

Софи вытерла чашку полотенцем.

— А здесь ты думаешь?

Я посмотрела на тёплую кухню, на муку возле разделочной доски, на рисунок в рамке и на снег за окном.

— Здесь я слышу себя.