ЧАСТЬ 4

— Гвен, если вы сейчас едете в клинику, не верьте тому, что скажет Спенсер. Я была там в ту ночь. И ваш муж приказал мне скрыть имя настоящего отца Хейзел…

Связь оборвалась.

Я стояла посреди гостиной и смотрела на телефон, пока экран не погас.

— Кто это был? — спросил отец.

— Женщина из клиники. Она сказала, что Спенсер скрывал имя настоящего отца Хейзел.

Спенсер качнул головой.

— Это ложь.

— Тогда поедем и проверим.

Он бросился к телефону на стене.

— Позвоните моему адвокату! Немедленно! Пусть остановит все проверки, отзывает документы, отменяет блокировку счетов!

— Ваш адвокат уже звонил мне, — спокойно сказал Томас из динамика.

— И что он сказал?

— Что больше не будет вас представлять.

Спенсер замер.

— Ты врёшь.

— Он прислал уведомление двадцать минут назад. Сказал, что не хочет оказаться соучастником сокрытия финансовых преступлений и подделки медицинских записей.

Кассандра закрыла лицо руками.

Патриция начала быстро набирать номер, но её телефон тут же завибрировал.

— Мои счета… — прошептала она. — Они заблокировали мои счета.

— У меня тоже, — сказала Кассандра.

Спенсер посмотрел на них так, будто впервые понял: никто не собирается спасать его вместо него.

В десять пятьдесят мы приехали в клинику на Уилширском бульваре. Хейзел спала на заднем сиденье, укрытая пледом. Врач предупредил, что после осмотра ей будет больно, и я всю дорогу держала её маленькую ладонь.

В архивной комнате пахло бумагой, спиртом и старым пластиком. Женщина, позвонившая мне, ждала у металлического шкафа. Её звали Мелани, она шесть лет работала администратором родильного отделения.

— Я боялась потерять работу, — сказала она.

— А теперь?

— Теперь мне страшнее молчать.

Она положила на стол тонкую папку.

— В ночь рождения Хейзел Спенсер приехал сюда с юристом. Он требовал изменить запись о происхождении ребёнка.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к груди.

— Почему?

Мелани достала копию анализа и положила её передо мной.

— Потому что он знал: Хейзел не его дочь.

За моей спиной отец тяжело вдохнул.

Я прочитала имя настоящего отца.

Это был Эван Рид — мой друг детства, погибший в автомобильной аварии за два месяца до свадьбы. Мы с ним провели одну ночь, когда я ещё не знала, что беременна. Спенсер узнал обо всём из медицинских документов и всё равно женился на мне, потому что хотел получить контроль над семейной компанией.

— Он знал с самого начала? — спросила я.

— Да, — ответила Мелани. — Но в официальной записи настоял, чтобы отцом указали его. Он сказал, что иначе ваша семья никогда не подпишет передачу акций.

В этот момент в архивную комнату вошёл Спенсер. Следователь пропустила его только потому, что рядом стоял отец.

— Гвен, выслушай меня.

Я подняла глаза.

— Ты шесть лет воспитывал девочку, которую считал чужой, только ради денег.

— Я любил её.

— Ты сегодня смотрел, как Кассандра выбивает ей зубы.

Он замолчал.

— Я испугался, — прошептал он.

— Нет. Ты испугался не за Хейзел. Ты испугался, что я больше не буду молчать.

Слова повисли между нами.

Потом Спенсер услышал запись с камеры гостиной. Следователь включила её на планшете: его голос, его равнодушное «перестань драматизировать», крик Кассандры и каждый удар.

Он слушал, опустив голову.

— Выключите, — сказал он.

— Это ваши слова, — ответила я.

— Я сказал, выключите!

— Нет.

Он впервые услышал себя со стороны. И понял, что оправдания больше не меняют звука.

На следующий день Спенсер и Кассандра были задержаны по делу о нападении на ребёнка. Финансовое расследование продолжалось месяцами. Патриция получила обвинение в соучастии в выводе средств и подписала соглашение, после которого продала дом, чтобы покрыть часть ущерба.

Я не присутствовала на слушании до конца. Мне было достаточно увидеть, как Спенсер отвернулся от камеры, когда судья назвала его действия сознательными.

Через три недели мы с Хейзел переехали в небольшой дом в Санта-Монике. В её комнате стояла кровать с жёлтым покрывалом, на подоконнике лежали ракушки, а над столом висел рисунок: я, она и большое солнце без облаков.

Хейзел всё ещё просыпалась от резких звуков.

Иногда она спрашивала:

— Мама, теперь мы точно дома?

Я отвечала:

— Теперь точно.

Я начала работать в семейном фонде отца и занималась программами помощи женщинам, которые боялись уйти из опасного дома. По утрам покупала кофе в маленькой кофейне у океана. По вечерам мы с Хейзел чистили зубы под одну и ту же смешную песенку.

Её новые зубы должны были вырасти позже. Я хранила два выпавших молочных зуба в маленькой деревянной шкатулке.

Красную ленту я тоже сохранила, но уже не как обещание вернуться. Я завязала её на ручке шкатулки рядом с зубами.

Через четыре месяца пришло письмо от Спенсера. Он писал, что раскаивается, что скучает по Хейзел и хочет начать всё сначала.

Я прочитала его один раз.

Потом позвонила адвокату.

— Передайте ему, что Хейзел не обязана встречаться с человеком, который позволил причинить ей боль. И я тоже не обязана.

— Вы уверены?

Я посмотрела на дочь. Она сидела на полу и рисовала дом с жёлтой дверью.

— Впервые в жизни.

В тот вечер пошёл первый снег. Для Санта-Моники это было почти чудом: редкие белые хлопья таяли на ладонях Хейзел, а она смеялась и пыталась поймать их языком.

Я стояла у окна и держала деревянную шкатулку. Внутри лежали два маленьких зуба и разорванная красная лента.

Когда-то я думала, что эта лента связывает меня с прошлой жизнью.

Оказалось, она просто ждала, когда я наконец разрежу её сама.

Хейзел подбежала ко мне.

— Мама, смотри! Я нарисовала нас такими, какие мы теперь.

— Какими?

Она показала рисунок.

На нём не было дворца, дорогих машин или высоких заборов.

Только две фигуры, крепко держащиеся за руки, и открытая дверь позади.

Я закрыла шкатулку и улыбнулась дочери.

А красная лента осталась лежать рядом с двумя маленькими зубами.

Теперь она больше ничего не держала.