ЧАСТЬ 4

…В кабинете повисла тишина, и первой её нарушила Вера Сергеевна.

— Павел Андреевич, вы сейчас позвоните тому, кто это устроил.

— Я не обязан вам ничего объяснять.

— Обязаны. Потому что запись разговора уже сохранена, документы переданы нотариусу, а медицинское заключение с подписью умершего врача станет уликой против вас.

Павел выхватил телефон.

— Это ошибка. Я всё исправлю.

— Вы уже пытались всё исправить, — ответил я. — Только каждый раз исправляли так, чтобы нам стало хуже.

Он набрал номер, но собеседник не ответил.

Ещё один звонок.

Снова тишина.

Марина стояла у окна и плакала, прижавшись лбом к холодному стеклу. На подоконнике лежал высохший лист фикуса. Она взяла его, разломила пополам и даже не заметила.

— Папа, — прошептала она. — Я не хотела отбирать у тебя дом.

— Но ты это сделала.

— Я боялась, что ты умрёшь один.

— И поэтому решила лишить меня права жить?

Она не нашла ответа.

Павел наконец дозвонился.

— Нам нужно встретиться, — сказал он в трубку. — Сегодня. Немедленно.

Он слушал несколько секунд, потом побледнел.

— Нет, вы не можете бросить меня сейчас.

Вера Сергеевна посмотрела на него.

— Кто это был?

Павел опустил телефон.

— Юрист.

— Ваш юрист отказался вас защищать?

Он ничего не ответил.

Через час в дом престарелых приехали нотариус и следователь. Не было ни крика, ни наручников, ни громких сцен. Только папки, вопросы и спокойные голоса людей, которые привыкли отделять правду от страха.

Павел пытался говорить уверенно.

— Я действовал в интересах матери.

Следователь включил запись.

Из динамика снова раздался его собственный голос:

«Подпишешь сегодня — останешься в своей комнате. Не подпишешь — завтра тебя увезут туда, где никто не станет спрашивать, чего ты хочешь».

Павел замолчал.

Он услышал себя со стороны.

Услышал угрозу.

Услышал, как легко в его голосе звучит чужая жизнь, превращённая в имущество.

— Я был зол, — сказал он.

— Но это говорили вы, — ответила следователь.

Запись продолжилась.

«Если старик вмешается, у нас есть способ заставить его замолчать».

Марина закрыла глаза.

Павел сел на стул. Его пальцы сжали край брюк.

Я смотрел на него и не чувствовал торжества.

Только усталость.

Я слишком долго думал, что дети приходят спасать родителей. Иногда они приходят спасать не родителей, а то, что считают своим.

Следователь собрала документы.

— До окончания проверки вы не имеете права распоряжаться счетами и недвижимостью Елены Викторовны и Артура Павловича.

— А если я не соглашусь? — спросил Павел.

— Тогда решение будет принято без вашего согласия.

Он повернулся ко мне.

— Ты правда позволишь им разрушить нашу семью?

Я ответил не сразу.

— Павел, семью разрушила не следователь.

Он отвернулся.

В тот же вечер нас с Еленой перевели в комнату номер двадцать семь.

Комната была небольшой: две кровати, шкаф, круглый стол и окно, выходившее в сад. На стене висела репродукция с полем подсолнухов. Елена сказала, что цветы слишком жёлтые, а я ответил, что наконец-то в нашей жизни появилось что-то слишком яркое.

Она поставила на стол свою шкатулку.

Медный напёрсток лёг рядом с чашкой.

— Здесь ему будет хорошо, — сказала Елена.

— Почему?

— Потому что теперь он не должен защищать меня от всех на свете.

Я понял, что она говорит не о напёрстке.

Через три дня из моей прежней квартиры привезли вещи. Марина сама принесла коробку с фотографиями. Она долго стояла в дверях, не решаясь войти.

— Можно?

— Заходи.

Она поставила коробку на пол.

— Я вернула объявление о продаже.

— Хорошо.

— И отозвала доверенность.

— Хорошо.

Марина посмотрела на меня.

— Ты меня когда-нибудь простишь?

Я провёл ладонью по крышке коробки.

— Я не знаю. Но я больше не буду помогать тебе нести последствия твоих решений.

Она кивнула, и в этом кивке было больше правды, чем во всех её прежних объяснениях.

Павла задержали не в тот день. Ему разрешили уехать домой до окончания расследования, но его счета заблокировали, а документы передали в суд. Через несколько месяцев суд признал доверенности поддельными, а медицинское заключение — частью мошеннической схемы. Павел получил условный срок и обязан был выплатить компенсацию. Марина не понесла уголовного наказания, но продала машину, чтобы вернуть деньги, которые успела потратить на услуги Павла.

Я не радовался этому.

Наказание не возвращает доверия.

Зато оно останавливает человека, который решил, что ему всё позволено.

Через шесть недель после переезда мы с Еленой сидели в саду. Было воскресенье, три часа дня. На лавке между нами стояла тарелка с очищенными яблоками.

— Артур, — сказала Елена, — а ты думаешь, мы слишком поздно встретились?

— Нет.

— Почему так быстро ответил?

— Потому что если бы встретил тебя раньше, я бы, наверное, не понял, как много ты мне значишь.

Она улыбнулась.

— А если мы снова станем детьми?

— Тогда я буду ворчать, что ты слишком много сахара кладёшь в чай.

Елена рассмеялась. Смех у неё был негромкий, но сад словно стал просторнее.

Мы придумали собственный распорядок.

По утрам я ставил чайник, а она выбирала музыку.

После обеда мы ходили к теплице, где выращивали мяту и помидоры.

По вечерам читали друг другу письма, которые когда-то не решались отправить.

Я начал вести кружок шахмат для жильцов. Елена стала помогать в мастерской и пришивала пуговицы тем, кто не мог сам держать иголку.

Однажды в ноябре к нам пришёл мальчик из соседней школы. Он рисовал открытки для постояльцев и показал нам рисунок: два окна, между ними дерево, а под деревом — две чашки.

— Это вы? — спросил он.

— Похоже, — ответила Елена.

— А почему у вас два окна?

Я посмотрел на неё.

— Потому что у каждого человека должно быть своё окно. Даже если кровати стоят рядом.

В декабре выпал первый снег. Он лёг на сад тонким белым слоем, и Елена долго смотрела на него из нашей комнаты.

— Артур, — сказала она, — напёрсток исчез.

Я проверил стол, полку, карман её халата.

Мы искали почти час.

Потом нашли его в кармане моего пиджака. Видимо, я машинально убрал его туда после мастерской.

Елена взяла напёрсток, поднесла к свету и провела пальцем по маленькой вмятине в форме полумесяца.

— Знаешь, он всегда появлялся там, где нужно было что-то починить.