ЧАСТЬ 4

Телефон следователя продолжал звонить, пока никто не решался поднять трубку.

Потом он ответил.

— Говорите.

Мы слышали только его короткие реплики. «Да». «Когда?» «Вы уверены?»

Остин отошёл к окну. Елена держала папку обеими руками. Мой отец стоял у стены в наручниках и впервые выглядел не влиятельным, а старым.

Следователь отключился.

— Он находится в частной клинике в Саванна, — сказал он. — Его имя Дэниел Ривз. Он утверждает, что инсценировал смерть, потому что за ним охотились люди Престона.

Я не могла вдохнуть.

— Он жив?

— Да. И просит поговорить только с вами.

Отец резко поднял голову.

— Это ловушка.

— Вы уже не в том положении, чтобы давать советы, — ответила я.

Он дёрнулся к двери, но следователь удержал его за плечо.

— Вы никуда не пойдёте.

— Клэр, послушай меня, — сказал Престон. — Дэниел бросил твою мать и тебя. Он спасал только себя.

— А ты спасал только своё имя.

Его лицо дрогнуло.

На рассвете мы выехали в Саванну. Елена сидела за рулём, Остин — на заднем сиденье. Я смотрела на дорогу, не замечая ни фонарей, ни первых серых полос неба.

— Если он жив, почему не пришёл за мной? — спросила я.

— Возможно, не мог, — ответила Елена.

— Или не хотел.

Остин тихо сказал:

— Я тоже долго не приходил.

Я повернулась к нему.

— Ты стоял и хлопал, пока он тащил меня по полу.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь, что это выглядит плохо. Но не знаешь, что я почувствовала.

— Знаю, — сказал он. — Потому что отец заставил меня смотреть, когда я был ребёнком. Он говорил, что если я заступлюсь за тебя, следующей станет мама.

Я отвернулась к окну.

— Ты всё равно мог остановить его.

— Мог.

Это признание было тяжелее оправдания.

В клинике пахло лекарствами и мокрым асфальтом. Дэниел лежал в палате у окна. Он был худым, с седыми висками и глубоким шрамом на подбородке. Когда я вошла, его пальцы сжали край одеяла.

— Клэр.

Я остановилась у двери.

— Ты действительно мой отец?

— Да.

— Почему ты позволил мне думать, что умер?

Он закрыл глаза.

— Потому что Престон нашёл меня. Я был ранен и боялся, что он убьёт тебя. Я думал, что, исчезнув, спасу твою жизнь.

— Ты спас свою жизнь. А я осталась с человеком, который ломал меня годами.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

Он не стал спорить.

— У меня нет права просить прощения. Но я хочу рассказать тебе всё.

Мы говорили три часа. Дэниел рассказал, как расследовал счета компании, как Мередит призналась ему в беременности, как Престон подделал документы и приказал поджечь автомобиль, в котором Дэниел должен был погибнуть. Мередит знала, что он жив, но выбрала Престона, потому что боялась потерять деньги и положение.

Я слушала и не плакала.

Слёзы пришли позже, в туалете клиники, когда я увидела в зеркале ту же распухшую щёку и маленький медный маяк на запястье.

Через два дня арестовали Престона. Ему предъявили обвинения в мошенничестве, подкупе, уничтожении доказательств и покушении на убийство. Мередит согласилась дать показания. Её адвокат пытался договориться, но суд отказал в освобождении под залог.

Остин сам пришёл в прокуратуру.

Он передал переписку, служебные отчёты и запись разговора, где отец заставлял его подписать ложные документы. Военная комиссия отстранила его от службы до окончания расследования.

Я не радовалась.

Просто впервые никто не просил меня спасать их.

Через неделю следователь пригласил меня в комнату для допросов. На столе стоял монитор.

— Мы нашли ещё одну запись, — сказал он.

На экране появился бальный зал отеля. Камера была установлена над служебным входом. Я увидела себя у стола с десертами. Увидела кулак отца. Увидела, как мать улыбается, а Остин хлопает.

Но самое страшное произошло потом.

Когда отец вытащил меня в коридор, к нему подошёл управляющий отелем.

— Вы уверены, что хотите оставить её живой? — спросил он.

Престон ответил:

— Она сама исчезнет. Как исчезли все остальные.

Я смотрела на экран и слышала его голос со стороны.

Свой отец.

Свои слова.

Я поняла, что именно так люди становятся чужими: не в один день, а каждый раз, когда выбирают удобную ложь вместо правды.

Суд длился восемь месяцев. Я дала показания. Елена тоже. Остин признал вину в подделке военных документов и получил условный срок после сотрудничества со следствием. Он продал дом, чтобы выплатить компенсации сотрудникам, которых компания обманула.

Престон получил двадцать два года.

Мередит заключила соглашение со следствием и должна была провести пять лет в тюрьме. На оглашении приговора она посмотрела на меня.

— Ты всё равно моя дочь, — сказала она.

Я ответила:

— Я была твоей дочерью, даже когда ты решила этого не замечать.

Дэниел пережил операцию, но здоровье его оставалось слабым. Он переехал в небольшой дом неподалёку от меня. Мы учились разговаривать медленно, без попыток наверстать тридцать четыре года за один вечер.

Иногда он приносил мне апельсиновый пирог.

Иногда мы просто сидели молча.

Это тоже было родством.

Через три месяца я открыла в Атланте небольшую бухгалтерскую фирму для людей, которых крупные компании привыкли не слышать. Елена стала моим партнёром. Мы работали в помещении над книжным магазином, и каждое утро снизу пахло кофе и бумагой.

Я сняла квартиру в тихом квартале. В ней не было мраморных полов, огромных окон и фамильных портретов. Зато на кухне стоял жёлтый чайник, а на стене висел рисунок, который Дэниел подарил мне: кривой маяк, нарисованный простыми карандашами.

Однажды зимой выпал первый снег. Я сидела у окна и перебирала бумаги, когда пришло сообщение от Остина.

«Я знаю, что не заслуживаю ответа. Но если когда-нибудь ты захочешь поговорить, я приеду. Без охраны. Без просьб. Просто приеду».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала: «Когда будешь готов говорить не о семье, а о своих поступках, приходи. Но я больше не буду тебя спасать».

Он ответил не сразу.

«Понимаю».

Это было первое честное слово, которое я от него услышала.

В тот вечер я сняла с запястья медный браслет. Крошечный маяк потускнел от времени, но всё ещё держался на тонкой цепочке.

Я положила его рядом с чашкой чая и открыла окно.

Внизу шёл снег.

Впервые свет не нужно было искать.

Я сама его включила.